Кристина против миллиардера

Гном хмурился, сопел и угрожающе держал в руках демо-версию садовых грабель.

— Что ты сказал, пацан? — Я повернулся и, подтянув брюки, присел на корточки, чтобы посмотреть своему недоброжелателю глаза в глаза.

— Ты — плохой! — смело повторил малой. — Я тебя…

Мне пригрозили садовым инвентарем.

— А дотянешься? — хмыкнул я.

— Я тебя убью!

— Граблями? Ну, попробуй. Вот он я.

Давно никто не смотрел на меня вот так, прямо выражая свои настоящие чувства. И, как ни странно, в этом я тоже видел свою прелесть. Дети тем и отличались от взрослых, что еще не умели лебезить, пресмыкаться и прогибаться.

Если этот пацан чувствовал, что я ему неприятен, то так и говорил.

Это был новый, очень странный и интересный опыт общения.

— Я не шуцю! — насупился еще сильнее мальчишка. Похоже, от того, что нервничал, он начинал говорить не так четко, как обычно.

— Я тоже не шучу. Нападай. Можешь меня побить. Вот он я, без оружия, не сопротивляюсь. Что тебе мешает?

Пацан шмыгнул носом, вытер его запястьем руки и сделал шаг ко мне, угрожающе выставляя граблю вперед:

— Ты — плохой! Обижаешь мою маму!

— Разве? — Я покачал головой.

 — Мне кажется, это ты пролил краски на дорогой диван. И вместо того, чтобы сказать про это, признаться, сбежал. В итоге я испортил отличный халат и настроенье твоей маме. Это закономерность, мелкий. Последствие от твоего поступка.

— Я уфол за тляпкой! — крикнул он, снова шмыгая носом. — Я бы вытел сам!

— Нет, ты сбежал, не сказав никому, что накосячил. Вот и все.

На миг показалось, что мальчишка вот-вот разревется.

Губы его затряслись, подбородок дрогнул, а глаза увлажнились. Но нет. Опустив грабли, суровый сын Кристины сделал еще шаг вперед, отвернулся в сторону, пристально разглядывая напольную вазу, и пробормотал:

— Я боше не буду.

— Что, прости? — удивленно переспросил я.

— Я не буду так больше делать, — четко, стараясь выговаривать каждую букву, сказал пацан. — Извините меня. И маму.

— Так просто сдался? — разочарованно спросил я. — А как же ненависть и грабли?

Максим — кажется, так его звали — посмотрел на меня, прямо в глаза, и ответил:

— Я убежал, потому что испугался.

Я больше не буду проливать краски на ваш диван. Не ругайте маму?

Что-то внутри кольнуло, а потом будто воронка открылась и закрутилась в животе, доводя едва не до тошноты. Неужели так испытывают стыд?

Я поднялся, пожал плечами и хотел уйти. Но пацан так и стоял на месте, и его подбородок снова дрогнул.

Черт знает что!

Он накосячил, а я чувствую себя виноватым.