Крик болотной птицы

Он запустил в лагере механизм, который позволит заключенным вырваться на свободу. Если не всем — то многим. И этот механизм будет работать и без него. Единственное, о чем Стариков все же сожалел, — ему так и не удалось увидеться с Лысухиным и переброситься с ним хотя бы двумя словами. Ну да ладно. Лысухин и без того поймет, в чем дело и куда подевался Стариков. И он продолжит свою войну в лагере.

Его привели к полковнику Вайскопфу. Полковник сделал жест, означавший, что майор и солдаты могут уходить. Они тотчас же ушли, и Стариков остался с полковником один на один — переводчик, присутствовавший здесь же, был не в счет.

Полковник Вайскопф не торопился начинать допрос. Как всякий выдающийся психолог — а полковник совершенно искренне считал себя таковым, — он перед началом допроса должен был изучить допрашиваемого с психологической точки зрения. Как допрашиваемый себя ведет, что написано у него на лице, какой у него взгляд, в какую точку пространства он смотрит, дрожат ли у него руки и колени, выступает ли на его лбу испарина — все это полковнику представлялось весьма существенным.

Но сколько полковник ни всматривался в стоящего перед ним Старикова, никаких изменений в его поведении он не заметил. Стариков казался совершенно спокойным, бесстрастным, как идол. И это полковнику не нравилось, это выбивало его из колеи. Он не любил сильных противников, ему больше нравились заранее надломленные враги. Таких врагов побеждать было гораздо проще и, соответственно, приятнее было осознавать себя победителем.

"Но теперь, похоже, был совсем другой случай. Точнее говоря, сейчас перед полковником стоял совсем другой враг — твердый и уверенный в себе. Полковнику на миг даже показалось, что этот узник и вовсе никакой не враг, коль он держится так уверенно. По мнению полковника, враг обязан трепетать, опасаясь быть разоблаченным и поверженным. А этот заключенный совершенно спокоен. А если он спокоен, то, значит, чувствует свою правоту. То есть — ни в чем не виновен.