Крест и порох

Однако с началом рубки ровные ряды ратного строя в нескольких местах разошлись – и остяк, прикусив губу и пригнувшись, решительно кинулся в один из таких просветов, упал на четвереньки, пролез между топчущимися сапогами до крупных босых мозолистых ног, ударил ножом в одну, распарывая мясо на щиколотке, потом другую, третью. И каждый раз болезненный вой сверху доказывал, что его старания не напрасны. Оставшись прыгать на одной ноге, менквы то ли падали сами, то ли погибали, не в силах увернуться от казачьих сабель.

Внезапно сверху на паренька резко опустилась невыносимая тяжесть, из-за которой он не смог уже сделать очередного вдоха. Маюни дернулся, пытаясь выбраться из ловушки – но тяжесть, наоборот, увеличилась, и в гаснущем сознании мелькнула последняя мысль:

«Хоть шестерых успел, моя Ус-нэ…»"

"– С нами бог, православные! – Отец Амвросий, намотав тяжелый нагрудный крест на левую руку, правой отмахивался саблей от лезущих людоедов.

Мгновение спустя Иван Егоров широким взмахом рассек шею менква чуть ниже затылка – но священник больше уже не встал.

Рычащая людоедка шарахнула воеводу полупудовым валуном – атаман ощутил страшную боль даже сквозь толстый, в два пальца, войлочный поддоспешник. Егоров замер на миг, давая менкве время вскинуть камень снова, быстро кольнул ее в открывшееся горло, нырнул вперед, оказался в удушающих объятиях другого зверочеловека, попытавшегося достать зубами его горло, что есть силы прижал левой ладонью саблю к мохнатой груди, потянул рукоять, протаскивая изогнутый клинок поперек людоедских ребер.

Битва на берегу еще продолжалась, но теперь уже не сотня менквов стремилась задавить кучку людей, а полтора десятка людоедов отчаянно пытались причинить хоть какой-то урон полусотне злых, окровавленных казаков.