Крест и порох

Казаки привыкли восстанавливать прореженный строй под ливнем пуль и картечи, не то что под ударами камней, и потому, даже потеряв полтора десятка своих, копейщики все равно ударили слаженно и крепко:

– Ур-ра-а!!!

Менквы ловко хватали наконечники копий руками, задирали их вверх, пытались вырвать, но второй ряд вонзил свое оружие в грудь тем, чьи руки оказались заняты рогатинами первого ряда, выдернул, ударил снова в свежих, кто оказался на месте павших, – и далеко не все менквы успели отреагировать, а иных добили те, что освободили рогатины из рук убитых врагов.

Однако зверолюди продолжали в бешенстве напирать, тянясь руками к врагу, стремясь сцапать, загрызть, задушить – и выдернуть копья снова оказалось не так-то просто. Строй стал смешиваться со стаей, и воевода, поняв, что командовать теперь бесполезно, выхватил саблю и ринулся в свалку, рубя толстые руки, хватающие его казаков, тыча острием в оскаленные морды, полосуя мохнатые спины…

Матвей Серьга лишился копья в первой же сшибке – ударил жирную самку в живот столь удачно, что вогнал рогатину на всю длину наконечника, даже упоры ушли изрядно в тело.

Вытаскивать и не пытался – сразу дернул из-за пояса топор, резко выбросил вперед, в близкую вонючую харю. Сильный тычок с хрустом сломал менкву челюсть, и Матвей сразу рубанул вправо, по голове склонившегося над Силантием врага. Лезвие легко, как в деревяшку, погрузилось в череп. Серьга выдернул его, с силой ударил вправо, топорищем в ухо душащего Кудеяра людоеда, опять влево, подсекая руку с поднятым камнем, и опять – влево.

Менква со сломанной челюстью перед ним выл от боли и качался, не нападая сам и мешая нападать на Матвея другим, а потому казак мог успешно помогать товарищам. Однако везение продлилось недолго – раненого опрокинули свои же, рычащая зверолюдина полезла через упавшую. Серьга рубанул ее из-за головы, вогнав оружие в череп по самый обух и… И не смог выдернуть назад.

– Да ёкарный бабай бога душу в качель… – Казак отпустил топорище, выхватил саблю, тут же резанул под кисть протянутую лапу, уколол широкую грудь, засаживая клинок почти на фут в глубину, выдернул, рубанул другого под основание головы: – Гуляй, казачки! С нами бог, и кто против нас?!

Маюни в первой сшибке не побывал – у него и рогатины-то не имелось. Когда казаки приняли людоедов на копья, он просто стоял позади, зло сжимая нож в правой руке.