Красный Вервольф – 5

Потому что, кроме золота, слиток содержит семьдесят процентов иридия.

— Если я не ошибаюсь, такой слиток еще дороже золотого?

— Я не знаю, какова его коммерческая стоимость, но вы правы — это весьма дорогой металл.

— Хорошо, но как это связано с нашей проблемой?

— Я сделаю заключение, что иридий, из которого на семьдесят процентов состоит слиток — местного происхождения, и что он сопутствует залежам руд радиоактивных металлов. В общем, я найду, как это обосновать. В конце концов, они мне сами показали письмо, якобы адресованное мне Владимиром Ивановичем.

До сего момента я запирался, что знаю что-либо о радиоактивных рудах в здешних краях, но после получения сего послания, сделал вид, что раскаиваюсь в своем упорстве. Я ведь узнал почерк княгини Шаховской, хотя она и старалась выдать данный автограф за руку академика Вернадского… Вот на основании этого письма я и разовью свою фантастическую концепцию.

— Замечательно, только делайте это быстро.

Я поднялся. Галанин — тоже. Посмотрел на меня сверху вниз, проговорил, смущаясь, как школьник:

— Если увидите Марью Серафимовну, передайте, что я очень ее люблю.

— Обязательно! — сказал я. — И еще — то, что вы скоро увидитесь."

"Он кивнул. Мы обменялись рукопожатиями, и я вышел. Показал глазами Карнаусу, дескать, дальше действуй сам, поклонился Локвуду и покинул музей. Мне еще предстояло нанести визит, и гораздо менее приятный. Я знал, где живет Радиховский, но до сих пор не было повода заглянуть к нему на огонек. Дормидонт Палыч прав, лучше всего эту гниду ликвидировать, но для начала нужно поиметь с нее пользу.

А тем более теперь, когда предстоит проверка Марты на вшивость. Вот пусть Михал Иваныч и расстарается напоследок. А уж потом — отправляется на Божий Суд, который не доступен звону злата.

Судя по домику, Радиховский жил скромно. По крайней мере — по сравнению со своим подчиненным Серебряковым. Обыкновенная изба в три оконца по фасаду. Двор, правда, был огорожен высоким глухим забором, с пудовыми, крепко запертыми воротами.

В калитку было врезано смотровое окошко, задвинутое изнутри фанеркой. Ни дать ни взять — кормушка в тюремной камере. Я постучал в окошечко. Фанерка сдвинулась и показалось рыло, которое мне захотелось взять за ноздри, как в одной французской комедии, но я сдержался.

— Чего надо?

— Я к Михаилу Ивановичу!

— Кто таков?

— Горчаков Василий Порфирьевич!

— Ладно. Жди.

Рыло исчезло. Фанерка вернулась на место. Я стал ждать.