Красавица и Ректор: расколдовать любой ценой

— Уннер, раз уж вы оказались в этом доме, вот несколько правил: не распространяйтесь о том, что вы здесь видели и слышали и ни при каких условиях не ходите в западное крыло.

— Нехорошо скрывать от своей невесты тайну своей…

— Дрангур! К тебе у меня всего одна просьба: держи. язык. за. зубами.

— Ну и пожалуйста, — насупился Дрангур, скрестив руки на груди. — Совсем одичал. Жениться тебе надо! Давно! Вот твой дедушка — умный был человек, женился в семнадцать. Столько лет душа в душу, приятно вспомнить. Пятеро детей! А ты что? Когда я уже твоих малышей понянчу? Я пятнадцать столетий живу в роду Стортонов, но такой позор вижу в первый раз.

Ректор Стортон закатил глаза, глухо рыкнул и посмотрел на меня.

— Уннер, вы, кажется, были голодны. Пойдемте в столовую.

Он неожиданно предложил мне локоть, как… как леди предлагают локоть на балу или на прогулке.

— А что находится в западном крыле? И почему мне нельзя туда ходить?"

"— А вы собирались?

— До того, как вы запретили — и мыслей таких не было, — честно ответила я.

Ректор засмеялся, громко, раскатисто.

— Адепты, — наконец сказал он. — Вы не меняетесь. Смею напомнить, что мой дом — не академия, где можно и даже нужно облазить каждый угол. Я прошу лишь уважения к своей жизни. Вы и так узнали сегодня… слишком много лишнего.

Уважения, как же. Вдруг он прячет в западном крыле доказательства того, что убил ректора Тернера? Кстати, давно его не видно и не слышно, моего призрачного навязчивого компаньона.

Мы вошли в небольшую столовую, заполненную теплым светом волшебных огней.

— Дрангур, — обернулся ректор Стортон. — Ты не поужинаешь с нами?

— Как я могу мешать двум сердцам…

— Дрангур.

— У меня дела, — мгновенно посерьезнел он и с коротким поклоном… исчез.

— Фамильяры, — покачал головой ректор Стортон, отчего его внушительная грива взметнулась. — Присаживайтесь, Уннер.

Во имя всех святых и низвергнутых! К чему столько вилок рядом с моей тарелкой? Их… семь?

— Ректор Стортон, сэр.

— Какие — все остальные? — спросил он, обойдя стол и становясь напротив меня. Рядом с его тарелкой вилок было столько же, но ректора Стортона это, кажется, ничуть не волновало.

— Вы… ваша семья.

Не может же он в самом деле жить один? Где его родители, сестры и братья, тетушки и племянницы, в конце концов?

Ректор оперся руками о стол и несколько секунд молчал.

— Я сирота, — наконец сказал он.