Корона скифа (сборник)

Амалия пожала плечами:"

"— Стоило тащить ее такую даль. Непрактичный, видно, был человек. От него осталась еще бумаги. Муж мне читал. Бред какой-то. Якобы в Сибири Иоганн Филипп оставил золотой клад. Но отрыть его можно только через сто тридцать лет. А раньше даже и пытаться не стоит. Духи там какие-то грозят. Я так думаю, что у этого бедняги пленного от пережитых страданий помутился разум. И он писал это свое обращение к потомкам, будучи с ущербным умом…

Я спрятала эти бумаги от своих двоих сыновей. Они, слава богу, обучились искусству судовождения.

Амалия достала кружевной платочек и отерла глаза.

Потом открыла другой ларец и вынула оттуда шелковую суму, в которой хранились пожелтевшие манускрипты.

— Вот эти бумаги, милый племянник, они уже почти истлели, их даже невозможно прочитать, я все хотела их выбросить, но как-то случайно прочла о вас в газете. Швеция гордится вами… Возьмите бумаги, может, извлечете из них какой-нибудь прок как историк… Да! Пластину возьмите тоже. На что мне она, если ее даже продать нельзя? И это не такая вещица, которой можно любоваться.

Амалия оглянулась на портрет Иоганна Филлипа, лукаво изобразила испуг и рассмеялась:

— Он не будет слишком сердиться на меня.

Тетушка взяла с Улафа слово, что он навестит ее еще при первом же удобном случае. И он обещал ей это, впрочем, не очень-то веря, что когда-нибудь сумеет выкроить время для нового визита.

Странный обед

Роман Станиславович Шершпинский был костистым и жилистым долговязым брюнетом, с пышными черными усами. Лицо его было по-актерски старо-молодое: глаза сияли юношеским блеском и ничуть не запали, волос был черен и глянцевит, но лоб изборожден морщинами, возле рта залегли с двух сторон глубокие складки.

Дом Шершпинского возле Невки знали многие государственные мужи. Но навещали они этот дом тайком, подъезжали с черного хода. Обычно вечерами, выбирая погоду пасмурную, такую, когда на улице малолюдно.