Забери меня

Кроме того тупоголового барана, который внезапно обнаружился во мне.

— Ну‑ка встала. Живо! — подхватываю под обе руки, приводя ее в вертикальное положение.

Рыжая неуклюже мотается и падает мне на грудь. Утыкается носом, пальцами сминает рубашку и урчит, как довольная кошка:

— Тепленький."

"Стою, разведя руки и как идиот пялюсь на это укумаренное нечто. Сквозь дымные запахи клуба пробивается что‑то цветочное. Сладкая туалетная вода, дешевая, плоская, но я вдыхаю, и она триггером цепляет какие‑то крючки внутри меня, пробивается внутрь, перекрывая собой все остальное.

Сразу становится сухо во рту и тесно в брюках. В висках гудит вскипевшая кровь и набатом бьет удивление.

Я никогда не ведусь на таких вот! Пустых, распущенных, дешевых. Они не подходят даже для случайного удовлетворения нужды!

Брезгливо морщусь и пытаюсь отодвинуть ее от себя:

— Прекрати.

Она мотает головой, так что рыжие пружинки волос скачут из стороны в сторону, и сильнее утыкается своей физиономией в меня.

— Живо.

— Не‑ет, — всхлипывает по‑детски, жалобно, и что‑то у меня внутри снова ломается, дает сбой.

— Забери меня отсюда, — едва шепчет она, — умоляю.

Именно это ее жалкое «умоляю» и тихий полувсхип‑полустон окончательно выбивают почву у меня из‑под ног.

Я об этом однозначно пожалю. Завтра. А сейчас:

— Идем.

Она послушно следует за мной. Ну как следует… на самом деле я тащу ее, обхватив за талию, а она только вяло переставляет свои длинные ноги, то и дело пытаясь завалиться то в сторону, то мне на плечо.

Я на ходу вызываю такси и отзваниваюсь Артуру о том, что должен срочно уйти.

— Просто сваливаешь или важные дела? — интересуется он, не скрывая сарказма. Я в ответ рычу что‑то невразумительное и убираю телефон.

Тем временем эти важные дела, пыхтят мне в шею и, по‑моему, пытаются отключиться.

— Не спать! — встряхиваю ее без особых церемоний и тащу дальше.

Держу пари, она даже не признала во мне того мужика, которому с утра в нос тыкала неприличным жестом.

Будь на моем месте кто‑то другой, ее запросто могли увезти куда‑нибудь к черту на куличики и толпой отодрать во все щели, а на утро бы она и не вспомнила об этом. А может уже и отвозили, и драли, и она действительно ни черта не помнит.

Сочувствия нет, жалости тоже. Только злость.