Константа

Зелимхана, поджав уголок губ смотрел в стену, а через мгновение, после того как дверь за Исой закрылась, направился к Косте, встав в шаге перед развернувшимся ним.

— Это была моя ошибка, — негромко и твердо произнес Зеля, глядя в глаза Анохина. — Я знаю его родителей, это достойные люди, воспитавшие достойных сыновей. Он не совладал с эмоциями, мне очень стыдно. Я прошу принять мои извинения. — Сдержанность, воспитание, строгие требования к себе, а значит и к окружению, породившие самоуважение и уважение к нему, все это в ровных интонациях с отчетливо сквозящими нотами действительно стыда за произошедшее.

Анохин, глядя ему в глаза, повел подбородком. Это не было кивком, это было принятием прошения Зелимхана с одновременной отдачей уважения такому поведению и предпосылкой для очищения совести мужчины, считающего, что навлек позор.

Зелимхан еще несколько секунд смотрел ему в глаза, а потом направился на выход. Костя тронулся с места, как только он покинул помещение, обошел стол, чтобы остановиться позади кресла Сани.

— Лёд или снег?

Саня прикрыл глаза и неслышно, протяжно выдохнул. Но не ответил. Анохин едва заметно качнул головой и сжав челюсть, метнул краткий взгляд на нехорошо прищурившегося Кирилла, слегка приподнявшего бровь, тяжело глядящего на Саню, а потом в упор посмотрел на Аркашу, отвернувшего лицо и глядящего в пол.

— Три раза посмотрел в пустой угол. Ты на измене. Я спрашиваю, что ты употребляешь: мет или кокс?

Он стоял у тонированного эркерного окна. На улице пасмурно, в конференцзале включен свет, он стоял там и видел всех. Видел, как Андрей метнул бутылку, видел, куда смотрел Саня, видел… меня… в голове эхо, что я, за время творящейся вакханалии, пережившая несколько ошеломительных открытий, могла сдать себя мимикой.

— Кокаин. — Едва слышно признал Саня.

Хмыканье Кости. Холодное. Отмеренное. Тихое. Парадоксально ощущаемое как яростное. Он смотрел не на Саню, на Аркашу, повернувшего голову и отвечающему ему нарастающим напряжением во взгляде.