Конкурс убийц

Потом он вышел и вернулся в гостиницу через выход, ведущий на служебную стоянку. Как раз возле него находится служебный лифт. Он поднялся на нем на нужный этаж… ну, а дальше, думаю, и так все понятно. Ушел он точно таким же путем. Уходил он от отеля пешком. Мы проверили камеры наблюдения на всем пути от гостиницы до улицы, на которой он живет, и таким образом, выяснили, что время, которое он нам назвал, не совсем совпадает со временем, которое зафиксировало его на камерах наблюдения. Это несоответствие как раз и укладывается в тот временной отрезок, когда Терентьев убивал Кирьянова.

— И все-таки как все интересно и ладно сложилось! Откуда он мог знать, даже если следил за Кирьяновой, что ее на тот момент не будет в номере? — задался вопросом Слепаков. — Он ведь не мог этого знать наверняка. Он был в комнате горничной. Или — нет?

— А вот этого я вам сказать не могу, — ответил ему чуть осипшим голосом Лев Иванович. — И на то есть веская причина, хотя эта причина и не относится к тайне следствия.

* * *Через полчаса, когда любопытство писателей было удовлетворено и было решено закончить пресс-конференцию, Гуров и Крячко вышли в коридор. К ним сразу же подошел невысокого роста крепкий мужичок с капитанской пышной бородкой и в белой капитанской кепке. Лев Иванович не сразу, но узнал в нем того самого хозяина яхты, с которым он и Станислав еще в первые дни пребывания в Анапе договаривались выйти в море на рыбалку.

— Я это, — чуть запнувшись и неловко переступая с ноги на ногу, заговорил «капитан» (как его мысленно назвал Лев Иванович). — Я хотел сказать, что завтра к пяти утра жду вас на своей «Мрии». Это яхта моя, если помните. Ага. Денег не надо. Мне уже за ваш тур заплатили. Да. Вот. Так что жду вас к пяти.

Станислав кивнул.

— Помним. А кто заплатил-то? Наши жены? — Он взглядом указал на Марию и Наталью, которые о чем-то беседовали с Реус.

— Не, не они, — ответил хозяин «Мрии». — Не велено говорить, — загадочно сказал «капитан», развернулся и пошел. Пройдя несколько шагов, он снова повернулся к Гурову и Крячко: — Жду, значит, к пяти.