Конец вечности

Головокружение прошло, бездумная лёгкость постепенно рассеялась, но ощущение необычности происходящего никак не покидало его. В первый раз за всю свою сознательную жизнь он лежал в постели с женщиной.

Он слышал тихое дыхание Нойс; смутное мерцание стен и потолка позволяло различить рядом её силуэт. Он мог бы даже коснуться её тела — стоило только протянуть руку, — но он не смел пошевелиться, боясь разбудить её.

Он с испугом подумал: а вдруг он сам и всё, что было между ними, только сон, её сон, и ему стало страшно, что она может проснуться и всё исчезнет.

Что за странная мысль — словно она отбилась от фантастического хоровода, кружившегося недавно в его мозгу…

Эти безумные мысли, порождённые необузданной фантазией, лежащие за гранью рассудка, как они пришли ему в голову? Он попытался припомнить их — и не смог. И внезапно стремление вернуть эти мысли поглотило его без остатка, сделалось для него важнее всего на свете. Хотя он и не помнил никаких подробностей, им овладела твёрдая уверенность, что на какое-то мгновение ему открылось нечто очень важное.

Он не помнил, в чём заключалась его догадка, но его охватило то ощущение лёгкости, какое бывает у человека в полусне, когда мозг не скован логикой и внутреннему взору открываются недоступные наяву перспективы.

Даже мысли о спящей рядом с ним девушке отодвинулись на второй план.

«Если бы мне только удалось ухватиться за ниточку, — размышлял он, — я думал о Реальности и Вечности… да, и ещё о Маллансоне и Купере…»

Он вдруг замер.

Но в таком случае почему эта мысль пришла ему в голову сейчас?

Харлан сдвинул брови. Что скрывается за всем этим? Что именно пытается он понять? Откуда в нём это непреодолимое стремление что-то вспомнить?

Он похолодел, потому что эти вопросы озарили всё вокруг слабым отсветом недавней вспышки, и он уже почти вспомнил.

Он лежал, затаив дыхание, боясь спугнуть рождающуюся в нём мысль.

Пусть придёт сама!

В тишине ночи, и без того уже ставшей самой важной и значительной в его жизни, к нему пришла невероятная догадка, которую в другой, менее безумный миг он отбросил бы без всяких колебаний.

Он дал этой мысли расцвести и созреть, пока она не объяснила ему сотни странных и непонятных вещей, которые иначе оставались просто странными и непонятными.