Комбатант

Кивнул толстому усатому хозяину — тот лениво наклонил голову в ответ — вышел из кабачка и, расслышав неподалеку пронзительные вопли мальчишки-газетчика, замахал рукой:

— Гарсон!

Мальчишка пулей подлетел к нему, подхватил монеты, сунул в руку свежеотпечатанный газетный лист и, не удостоив Бестужева даже мимолетного взгляда, помчался дальше, выкрикивая все так же оглушительно:

— Русские нигилисты сводят счеты! Резня в Фонтенбло! Масса трупов! Куда смотрит полиция?

Найдя местечко неподалеку от шумной улицы, Бестужев опустился на скамейку и раскрыл газету.

Он даже не смог бы назвать те чувства, которые испытал…

Сразу под названием почтенного печатного органа огромными буквами напечатан заголовок — то самое, что вопил мальчишка. А чуть ниже — его собственная фамилия, точнее, его последняя фамилия, под которой он пребывал исключительно в Париже. Значит, вот каков оказался следующий ход господина Гартунга… Но какова прыть! Этого ни за что не придумать было заранее, Аркадий Михайлович явно импровизировал — но до чего же мастерски, скотина…

С крикливой развязностью, свойственной подобным статейкам во всех абсолютно уголках света, излагалась леденящая душу история о том, как нынешней ночью на уединенной вилле в Фонтенбло русские радикальные революционеры по известным им одним причинам устроили перестрелку, в результате чего на месте событий остались два трупа: Степан Чермазов, известный террорист из эсеров, в Российской империи приговоренный к пожизненной каторге, но ухитрившийся бежать, и Сергей Вадбольский, ни в одну партию не входивший, однако крайне близкий к эмигрантским кругам.

Парижская полиция поднята на ноги… Агенты располагают полным описанием преступника (Бестужев инстинктивно заслонился от прохожих газетным листом)… Комиссар Ламорисьер, чьи подчиненные также задействованы в розысках, заверяет: «Этот молодчик у нас долго не пробегает, тут ему не русские леса!» Ну, дальше можно и не читать — ничего конкретного, одни рассуждения о страшных русских, которые и в Париже, признанной столице цивилизованного мира, ведут себя, как азиатские дикари…

Однако, подумал Бестужев с удивившим его самого спокойствием.