Колокола судьбы

Рядом с ним лежали набор стамесок и два молотка, и Беркут понял, что уже сегодня после полудня мастеровой начнет работать ими, а завтра или послезавтра голова будет водружена на распятие.

По пояс оголенный, пленник и в самом деле напоминал раба-великана, и Беркута поражала покорность, с которой он выполнял приказ своего палача, — покорность, старательность и непонятная ему, Беркуту, обреченность. Пленный работал так увлеченно, что совершенно не интересовался ни его разговором с ефрейтором, ни самим появлением здесь незнакомого обер-лейтенанта и, как показалось Андрею, вообще не следил за ситуацией, не пытался выбрать момент для побега и даже не помышлял о нем.

"— Слушай, ты, русский, — на ломаном русском обратился он к «рабу-скульптору». — Ты что, действительно когда-то занимался скульптурой? Или это твоя первая работа? Отвечай, когда тебя спрашивает офицер!

— Первая, — ответил тот, не отрываясь от работы.

— Почему же ты взялся за нее?

— Потому что распятие это вытесал мой дед. Еще в молодости. И тоже ничего больше не вытесывал: ни до Иисуса, ни после него.

— Что, так было на самом деле? Это распятие — работа твоего деда?

— Чья же еще? Кто в этих краях был мастеровитее?

— Тогда это многое проясняет. Но знаешь ли ты, что тебя ждет, когда кончишь эту работу?

— Не мешал бы ты… — сурово ответил пленный, поиграв на весу топором.

— И все-таки не советовал бы тебе спешить, — сказал Беркут, чуть пригасив голос. — У тебя в запасе еще десять дней. За десять дней многое может случиться. Разве ты не понял, что тебе «наобещал» тот эсэсовец?

— Мне на израненного Христа смотреть больно. Дед его из дуба вытесал, думал, будет вечным. А теперь что ж? Негоже распятому Христу без тернового венца быть, негоже…

Беркут еще раз осмотрелся вокруг.

— Ну что ж, солдат, — сказал он на прощанье, — у каждого свой крест и своя Голгофа. А люди, готовые распять нас, всегда найдутся.