Князь Вольдемар Старинов. Дилогия

 — Не очень подходящая кандидатура для осады, но идеальная для молниеносного наскока… или же чтобы быстро прийти и закрепиться на определённых позициях. Вроде бы все за вас, тир Конрон и, тем не менее, я всё равно прошу вас начать готовиться к серьёзной осаде.

— Да что же тебя беспокоит?

— Что? Первое, отсутствие Эриха в оккупированных областях. Он слишком деятельный король, чтобы болтаться в столице, когда его войска стоят в чужой стране. Не для прогулки же он затеял этот поход? Второе, поразительное бездействие родезийских солдат — они словно успокоились на достигнутом.

— Цены?

— Тут надо проверить кое-что, но перед тем как уехать, обещаю поделиться всеми своими выводами.

— Уехать? Ты собираешься уехать из города?

— Да, тир. Это не моя война, прошу простить за откровенность. И мне совершенно не хочется, чтобы она становилась моей.

Конрон явно такого не ожидал. В его представлении, раз благородный, то сражаться — твоё дело, а тут…

— Локхер не моя родина. — Володя сразу понял, что что-либо объяснять Конрону просто бессмысленно. И понял, что только что практически потерял друга. Но он человек другой эпохи, другого воспитания и оказался не в силах преодолеть это в себе.

Конрон и Володя поднялись практически одновременно.

— Завтра я собираюсь сходить к отцу той девочки, которую вёз… Заодно попрошу его кое-что узнать для меня. Перед тем, как уехать, мне хотелось бы ещё переговорить с тобой.

— Как пожелаете, ваша светлость, — Конрон церемонно кивнул и направился к выходу. Володя долго ещё стоял перед столом, глядя ему вслед. Трактирщик несколько раз подходил, но так и не решился побеспокоить благородного господина, к которому новый командир гарнизона Тортона, о чём в городе уже знала каждая собака, обращался «ваша светлость».

"Володя вздохнул и отправился домой. Настроение паршивое, и чувство, словно предал лучшего друга. Но ведь это действительно не его война! Здесь у него нет ни знакомых, ни родных. Даже обычаи этой страны, как, впрочем, и любой другой в этом мире, для него непонятны и чужды. Самоуспокоение помогало мало, и настроение подниматься отказывалось категорически. Ничего не изменилось и по возвращении.