Князь Владимир

Его противник скакал тяжелым галопом. За черным как ночь жеребцом реяли в воздухе черные вороны: копыта выбрасывали комья земли, всадник казался темной скалой, из которой торчало длинное копье с блистающим на солнце наконечником. Вместе с конем они казались единым могучим зверем, который и сквозь вековой лес проломится, как кабан через сочную траву.

Они сшиблись со звоном и грохотом. Желтое облако пыли и комья земли ненадолго скрыли их, а когда ветер унес пыль, со стороны новгородцев раздался крик восторга, а кияне молчали.

Всадник на белом коне снова заставил коня попятиться, а черный качался в седле. Обломки копья лежали на земле, щит бессильно болтался на руке.

Все видели, что новгородец что-то сказал противнику, указал на ряды киян. Тот кое-как развернул коня, поехал, все еще хватаясь за луку седла, что всегда было позором.

Волчий Хвост процедил со злостью:

– Он его отпустил! Предложил взять другое копье… Лучше бы убил!

– Ты что? – испугался другой. – Это же наш сильнейший поединщик! И зять самого Переспела, тиуна Ярополка!

– Вот и хорошо.

А так этот байстрюк показал великодушие! Послушай, как орут!

В рядах киян, что уже разобрались что к чему, нарастали крики. На холм долетели вопли: «Слава сыну Святослава! Слава!», однажды прокричали здравицу даже Владимиру, сыну Святослава. А в рядах новгородцев было спокойнее. То ли кровь у них была холоднее, то ли делали вид, что для них это дело обычное.

– Заразы, – процедил Волчий Хвост с бессильной ненавистью. – Прямо ж лопаются от чванства, отсель зрю! Повезло ж лапотникам, что у них такой князь!

Он перехватил иронический взгляд воевод, стиснул кулаки в бессильном гневе.

Из рядов киян услужливо подали черному всаднику новое копье, но тот качнул головой, конь пошел в глубь войска. Там наблюдалось волнение, спорили, нарушив строй, наконец выехал другой всадник. Он был на гнедом жеребце, поджаром и налитом силой, всадник выглядел сильным и быстрым. Он поднял над головой меч, прокричал что-то хрипло, пустил коня в галоп.

Новгородец что-то шепнул коню в ухо, тот тряхнул гривой, что развеселило и киян, и новгородцев, бодро помчались навстречу.

Князь на скаку потащил через голову меч, вскинул над головой, красивый и бесполезный жест, даже опасный для себя же, и лишь за три скока от места сшибки подал его насквозь вниз, вздернул взамен щит.

Грохот, лязг, дикое конское ржание. Кони встали на дыбы, и вдруг белый красавец жеребец как волк вцепился зубами в шею гнедого, ударил передними копытами.