Князь Барятинский 7. Воины света

 — Я ж его помню, каким ты ко мне притащил! Пацан как пацан, нормальный — хоть и тощий, что твоя глиста. Тогда казалось, плюнь — завалится. А нынче…

Я давно заметил, что пиетета перед аристократами, сколь высоким бы ни было их положение, Вова, мягко говоря, не испытывает. Вероятно, поэтому мы с ним и сдружились. Вова уважал меня не как простолюдин «сиятельство». Надю полюбил вовсе не за то, что она княжна, а Анну спас не потому, что она принцесса.

Вот и цесаревича сейчас обозвал «пацаном» — не почесался. Будь Борис хоть трижды наследник престола, для Вовы он оставался обыкновенным мальчишкой, которого три дня кормил, поил и самолично учил менять топливные фильтры.

— А Бориса эта дрянь выбрала чем-то вроде врат, — вздохнул я. — Сквозь него она проникает в мир.

— Во-она чё, — задумчиво протянул Вова.

И вдруг, осененный какой-то мыслью, быстро обернулся ко мне. С тревогой заглянул в лицо.

— Ты чего? — удивился я.

— Ты, это, сиятельство, — пробормотал Вова. — Грех-то на душу не бери, слышь? Мальчишка-то — ни в чём не виноват!

Вот оно что.

— Ты с перепугу совсем сдурел, что ли? — буркнул я. — Не собираюсь я его убивать! Если б собирался — что мешало шею свернуть, ещё когда в машину затаскивал? Не психуй, на дорогу смотри. А то вылетишь на встречку, в лобовой удар — и никаких убийств не понадобится. Ни ему, ни нам с тобой.

Вова, успокоенный, переключил внимание на дорогу. А я задумчиво посмотрел на Бориса — которого уложил на сиденье.

Руки цесаревича были скованны за спиной магическими наручниками.

Убить. Просто убить пацана — и всё. Я был уверен, что эта простая, логичная до боли мысль приходила в голову не только Вове.

Витман — первый человек, которому по должности полагалось задуматься об этом. И, хоть со мной он ничего подобного, разумеется, не обсуждал, покрутить эту мысль в голове, прикинуть возможные варианты начальник Тайной канцелярии был просто обязан.

Сын императора — это, конечно, сын императора. Но, когда под ударом находится сама Империя, можно на многое закрыть глаза.

Хотел бы я сказать — значит, Витман в ужасе отмёл эту мысль, чтобы никогда больше к ней не возвращаться. Но я работал с Витманом вот уже полгода и за это время изучил своё начальство неплохо. Вещей, способных ввергнуть Эрнеста Михайловича в ужас, в природе не существовало. Не оттого, что Витман был жестоким человеком — вовсе нет.