Клоцвог

Но главное — рыбалка стала спасением для всех. Во-первых, хорошая пища — рыбаки приносят в дом огромных сомов, лещей и щук; во-вторых, радость от совместной чистки, прямо во дворе; потом на летней кухне готовка с рассказами и воспоминаниями.

Я спросила, о чем эти воспоминания. Мама ответила, что воспоминания носят самый общий характер. Гиля делает обзор своих многочисленных поездок по району — в далеком и недавнем прошлом; рассказывает о войне; о старинной жизни в Остре. Блюма — про Чернигов и книжки, которые читает в огромном количестве.

Мишенька в основном слушает. Активно задает вопросы.

Фима всегда молчит. Часто улыбается.

Я рассудила, что опасности нет. В общении мальчика с Фимой присутствуют и положительные черты. Вырабатывается навык терпения, снисходительности к другому, тем более на вид взрослому. Еще тем более что Фима к Мишеньке не расположен как к сыну. Или этот фрагмент закрылся в мозгу на замок, или я не понимаю что. Не важно.

Мама также рассказала, что несколько раз наведывался Мирослав.

Когда вечером вернулись все домашние, я не узнала Мишеньку. Загорелый, как эфиоп. Глаза огромные, худой до костей.

Я бросилась его обнимать и целовать, но он меня отстранил рукой и посмотрел на бабушку. Может, чтобы она его защитила.

Миша вспомнил в Остре все еврейские слова и нахватался новых.

Я сделала маме замечание:

— Что ты ему вкладываешь ненужную информацию! Вкладываешь и вкладываешь.

Мама ответила с вызовом:

— Было еврейское. А мы про было и говорим. Специально я не вкладываю ничего. Тут такое место. Куда ни ткни — еврейское и еврейское.

— И где еще такое место, где Мишенька все это теперь применит? Его ж затравят. Лучше бы в кружок по шашкам ходил.

— У нас по шашкам нет. Только по шахматам. Он с Фимой в Чапаева режется. А если серьезно захочет — сам с собой шашки переставляет.

Перед моим отъездом устроили торжественный обед. За столом собрались Гиля, мама, Мишенька, Блюма и Фима.

Фима посидел минутку и ушел в свою каморку — клеить коробочки.

Мы беседовали на разные темы. Вдруг Гиля, который выпил рюмочку, провозгласил следующий тост: еврейский лехаим[1].

И проиллюстрировал этот тост рассказом:"

"— Я в свою бытность партизаном на Великой Отечественной войне явился участником такого происшествия.