Клоцвог

Сам грязный, перемазанный. Наверное, в торте. Руки липкие. Меня по голове гладил, я потом вычесывал крошки. С рукавов у него сыпались, как в цирке. И все.

— Мотя, скажи мне. Он говорил, что едет в Остер?

— Говорил, едет, а про Остер не говорил. Просто, что едет. Посидел пять минут. Попросил еды положить в свою коробку. Я положил. Котлеты, хлеб. Он попросил еще что-нибудь сладкое. У нас только варенье. Я дал пол-литровую банку. Вишневое. С косточками. Мама всегда варит, ты ж знаешь. Он в карман запхал. В пиджак.

Мотя рассказывал быстро. Видно было, что ему неприятно.

Я почему-то спросила:

— Сильно водкой пахло?

— Не пахло. Совсем не пахло. Тортом аж несло. Сладкий такой запах. Наверное, водку и перебил.

— Мотечка, а чемоданчик при нем был? Коричневый, фибровый, маленький?

— Нет. Пришел с голыми руками. Если не считать коробку. А нож перочинный был. Грязный тоже. Лезвие плохо закрывалось и открывалось — пазы забитые белым. Тортом, наверное. Фима когда бинтик резал, я заметил.

— А паспорт он тебе не показывал?

— Зачем? Нормальные люди посторонним паспорт в нос не суют.

— То нормальные, Мотечка.

Мотя посмотрел на меня пристально. Он хоть сильным умом и не отличался, но по моей подсказке понял.

— Думаешь, Фима того?

— Того, Мотечка. Очень даже того. И этого. И был он не пьяный. Потому и тортом за километр несло, а не водкой. Того — и вдобавок с ножиком. Ужас, Мотечка.

Я закрыла лицо руками. Но только на короткий миг. Материнское сердце толкнуло меня — скорей в садик. К Мишеньке.

Мотя вдогонку прокричал:

— И еще он песню пел «Враги сожгли родную хату».

В садике все было спокойно. Миша в хорошем настроении. Поговорила с воспитательницей — с профилактической целью. Как и что, как успехи мальчика.

Она горячо хвалила Мишеньку: подельчивый и дружный с детьми обоего пола. И правда, Мишенька всегда был окружен товарищами, так как являлся заводилой игр. От кратковременной замкнутости в связи с переездом в Киев не осталось и следа.