Кинжал Немезиды

Они ринулись было ко мне, но охрана легким вразумлением в область ливера вернула их назад и выстроила в неровную линию. Над площадью повисла тугая, пронизанная липким ужасом тишина. Я смотрел на них, а они — на меня. Я так и не слез с коня, а они так и не поняли, чего я от них хочу, только кланялись без перерыва.

— Прощения просим, великий царь, — гудели купцы и вельможи. — Не губи! Всех богов за тебя молить будем. Слава! Слава великому царю!

Я продолжал молчать, не слезая с седла, и их славословия и извинения понемногу превратились в жалкий, унылый скулеж.

Я же, окруженный закованной в железо стражей, смотрел на троянскую знать в упор и не говорил ни слова. Кажется, до них дошло! Один за другим они начали становиться на колени, утыкаясь лбом в землю. Все, кроме двоих. Клитий, старый соратник царя Париамы, так и не склонился передо мной, презрительно оглядывая своих бывших друзей. А в пяти шагах от него стоял смутно знакомый воин в кожаной рубахе, обшитой бронзовыми бляхами. Какой-то небогатый аристократ с окраины Вилусы, не помню его имени. Он ранен, голова перевязана окровавленной тряпкой, но он смело смотрит мне в лицо, упрямо оскалив зубы. Ну, что же. Все уже выбрали свою судьбу, и я поднял руку.

Первым упал Клитий, которого один из стражников зарубил секирой. А вот воин решил умереть в бою. Он выхватил меч и с ревом бросился на меня. Он повис на копьях, не сделав и пяти шагов, и после этого я заговорил."

"— Ну, что же, почтенные. Вы пока останетесь здесь и будете стоять на коленях.

Вас позовут, когда понадобитесь. Головы не поднимать, смотреть в землю, думать о вечном, молить богов о милости.

И я слез с коня, стараясь не заорать от боли в раненой ноге. Так себе зрелище — хромающий царь, который бредет, опираясь на копье. Хорошо, что они так и не посмели поднять головы, я хотя бы дойду до трона.

— Царицу приведите! — плюхнулся я на свое законное место и огляделся по сторонам. В Трое и раньше был не мегарон, а полнейшее убожество, а со смертью Париамы отсюда как будто ушла жизнь.

Только горы каких-то корзин и мешков напоминали о том, что тут есть люди. Не дворец, а расселенная хрущовка перед сносом.

Царица сильно сдала. Я помню ее пожилой, но все еще красивой женщиной с резким, выразительным лицом. А сейчас передо мной стоит старуха, седая и сморщенная, в которой от знакомой мне Гекубы остались лишь глаза. И они полыхали такой ненавистью, что мне даже немного не по себе стало.