Хватай Иловайского!

И ведь не скажешь, что одна звезда на другую похожа, у каждой свой свет, своя цветная искорка и даже настроение своё. Иногда кажется, вот век бы так стоял на широкой ладони степи, задрав голову, да смотрел, как серебряное течение тихого Дона отражается в плавном разливе Млечного Пути. И бог с ними, со всеми земными хлопотами, когда там, наверху, такое безмятежное великолепие…

В размышлениях о высоком и вечном я так и побрёл себе ночным дозором вокруг всего села. Калач на Дону мирно спал, судя по редкому и ленивому гавканью собак, даже они давно разлеглись по будкам, спрятали морду под хвост, свернувшись калачиком, и смотрели свои собачьи сны.

— Мать вашу за ногу! — взвыл я, бросаясь в дальние кусты, где оба моих упыря, сыто отрыгивая, догрызали последние жёлтые косточки. — Мы же договорились, оглоеды!

— А? Чё?! Когда? — заюлил Шлёма, а Моня, раскинув руки крестом, упал передо мной на колени.

— Да хоть один раз нюхнуть, кровь-то вы почему мне не сохранили?!

— Ты чем слушал, хорунжий? Монька же ясно сказал, увлеклись мы, — ковыряя щепочкой в зубах, бросил Шлёма, и этого я уже спустить не мог. За шашку не хватался, а вот с нагайкой отвёл душу!

Два упыря-патриота бегали от меня как наскипидаренные, но я не отставал…

— Ай! Мама! Больно! Чё сразу драться-то?! Вона Моньку бей, он интеллигент, от них все беды-ы! Илюшенька, не надо, не по голове, а впрочем, у него там всё равно мозгов нет.

В общем, последовавшая за этим дежурная драка между упырями меня не удивила. Я отдышался, сунул плеть за голенище, плюнул в сторону этих двух умников и не спеша обошёл по кругу всё село. Увы, в левую пятку ни разу не кольнуло, а следовательно, никакой опасности впереди не ожидалось.

Зато родилась здравая мысль побеседовать с Фёдором Наумовичем. В самом деле, если зараза распространяется через слюну чумчар, то жутко интересно: кто же это нашим казакам пальцы лизал, да так, что они этого не заметили? Может, собака какая бездомная, или корова языком, или ещё кто не особо затейливый.