Хранительница его сокровищ

И жарко, в чёрном платье-то! Она подошла к окну и заглянула за штору. Перед ней был большой балкон, а под ним — море.

— Где мы? — спросила она у Фалько.

Тот тем временем с деловым видом сбросил дублет и подошёл к ней."

"— Госпожа моя, рад приветствовать тебя в моём доме на острове Рива. Здесь только мы с тобой, и несколько слуг, они не будут показываться нам на глаза, если мы того не захотим. Я предлагаю осмотреть дом, он не слишком велик, а потом снимать с себя всё это великолепие, поесть уже, наконец, и отдыхать.

Возразить было нечего, и Фалько провел Лизавету по трём этажам угнездившегося на скалах дома, точнее — замка, потому что в окна были видны башни, а внизу у пристани стояло небольшое судно. Будет погода — выйдем в море, сказал Фалько.

Спальня была очень красивая, кровать — большая, и ещё пришла девушка помочь Лизавете раздеться и разобрать причёску. Она говорила на каком-то языке, которого Лизавета не знала, а Фалько знал, и он посмеялся и сказал — ну да, местный язык здесь другой, захочешь — выучишь.

Большое зеркало отразило всё ещё красивую, хоть и уставшую, статную даму. На запястьях дамы что-то было, Лизавета посмотрела — и точно, золотистая вязь, как татуировка, или рисунок хной.

Фалько тоже был в одной только сорочке, и что-то расставлял на маленьком столе, стоявшем возле кровати.

— Скажи, у тебя тоже так? — она показала свои руки.

— А как же, это же обряд, — он показал такие же рисунки на запястьях.

— И это теперь до смерти?

— Кого-то из нас, да.

— А если человек, будучи в браке, решит жениться ещё раз?

— Говорят, что во время обряда он испытает сильнейшую боль от этих магических знаков, такую, что не сможет её терпеть, и выдаст себя.

— Умно. А теперь поесть, так? — усмехнулась Лизавета.

— Именно, госпожа моя, — он поцеловал её и усадил на кровать. — Еда, вино, и всё, что мы захотим друг другу сказать или сделать.

— Я хочу спать, — вздохнула Лизавета. — Но ещё сильнее хочу сказать, что теперь не знаю, как бы жила, не зная тебя.

— Я бы жил определённо грустнее и несчастнее, — усмехнулся Фалько.