Штрафник из танковой роты

Посыпались бомбы. В основном стокилограммовые. Я своему механику-водителю сразу показал направление в осиновую рощу. Там деревья стояли довольно густо.

— Не бойся! — подбодрил я его. — Пробьемся.

С маху сломали с десяток деревьев, и я сапогом надавил ему на шлем.

— Стой!"

"А потом пришел страх. Я ведь более чем полгода не был на передовой. Ребята рассказывали, как нелегко идти снова под бомбы и снаряды. Здесь я почувствовал это на себе. Экипаж у меня из молодняка, сидят, сжались, как кутята, и на меня с надеждой смотрят.

Как будто я их укрыть от бомб могу. А бомбежка была жестокая. В сорок втором некоторые модификации «Юнкерсов-87» несли уже до 1500 килограммов бомб. Не знаю, сколько бомб несла эта эскадрилья, но взрывы гремели один за другим. Грохот стоял непрерывный. Наш танк раза два качнуло, как кораблик в волну.

— Не бойтесь, ребята! — кричал я. — Нам только прямое попадание страшно. А это один шанс из тысячи.

— А шанс, что за штука? — спросил кто-то из экипажа.

Я засмеялся. Нервный у меня был смех, потому что нагляделся разбитых авиабомбами на куски танков.

Но что означает слово «шанс», объяснять не стал. Просто заверил:

— Не возьмут они нас. В танк попасть очень трудно. Это в сорок первом мы боялись. Осколки порой насквозь «бэтэшки» пробивали. Броня тонкая была. А у нас, во! Пять сантиметров. Попробуй…

Закончить фразу не успел. Одна из бомб рванула совсем рядом. В машине сразу стало темно от дыма и земляной завесы. Я выплюнул на ладонь кровь из прикушенного языка.

Разболтался! А с другой стороны, ребят успокоить надо. На прощание «лаптежники», как обычно, прострочили все из пулеметов и убрались. Я открыл люк и присвистнул. От осинового перелеска остались островки поваленных, обрубленных деревьев. В воздухе висела пелена дыма, медленно оседающей пыли, пахло взрывчаткой и еще чем-то непонятным.

Шагах в семидесяти горел танк. Вернее, не танк, а то, что от него осталось. Груда искореженного железа. Словно кто-то хватил сверху гигантским молотом и сплющил, разорвал корпус.

Уцелел лишь один борт, с торчащими вкривь и вкось колесами и порванной гусеницей. Языки пламени растекались по земле, шипела мокрая, после недавнего дождя, трава. А пахло жженым мясом. Я мог бы понять это и раньше. Мой экипаж принюхивался и переговаривался:

— Ребята насмерть сгорели…

— Какие там ребята! Их взрывом разнесло, куски догорают.

— Проверить машину, — скомандовал я, чтобы прекратить ненужную болтовню, и обошел танк.