Храм мотыльков

 – Но лично я в присутствии Адольфа Добельмановича старался себя вести естественно, не выказывая ни малейшего смущения или робости. Я похвалил его за то, что он против пассивного курения и не заставляет предаваться этому пагубному занятию тех людей, которые стоят рядом с ним. Мне кажется, Уильям, у нас с ним возникла взаимная симпатия. Хотя я могу и ошибаться.

– А кто он по национальности? Вам не говорила миссис? Как-то странно звучит его имя с фамилией.

– Я думаю, что он еврей, – шутя, сказал Фредерик.

– А почему тогда у него имя, как у фюрера?

– Это загадка, Уильям.

– А вы? Где вы будете, Фре, когда она придет?

– Я буду рядом, если ты не возражаешь.

– Хорошо. А о чем мне с ней говорить?

Ноги доктора Брауна затекли, и ему захотелось присесть.

– О чем захочешь, Уильям. Можешь общаться с ней свободно на любые темы, как и со мной."

"– Она не сделает мне больно? – опаска прозвучала в голосе человека, который никогда не анализировал причину удара.

– Нет. Не беспокойся об этом. Она – пушистая и ворчливая кошка, которая обожает, когда ее гладят и спрашивают о ее молодости.

– Ее нужно гладить?

– Конечно же, нет, Уильям. Это образно! Достаточно общаться с ней вежливо и с уважением.

– Хорошо, Фре.

Фредерик посмотрел на часы, а затем сказал:

– До завтра, Уильям. У меня есть некоторые важные дела, которые не хотелось бы переносить на более позднее время.

Не беспокойся ни о чем. Не переживай по поводу завтра. Все пройдет так, что ты захочешь еще и повторить.

– Буду переживать. До завтра, Фре. Я тогда послушаю музыку, а то вы меня уже долго отвлекаете от музыки.

– Приношу свои искренние извинения, – улыбнулся доктор и покинул палату своего пациента.

Покончив с бумажной волокитой – ему нужно было написать несколько отчетов в историю болезни своего безымянного подопечного, – доктор Браун вышел из здания больницы и первым делом поднял с земли пригоршню холодного хрустящего снега. Фредерик сжал этот снежок в руке несколько раз, а затем почувствовал резкую головную боль.

Глава восьмая

Чем сильнее доктор Браун сжимал снег в ладони, тем сильнее начинало звенеть в его голове. Какой-то непонятный и болезненный звон, который, казалось, слышит сейчас весь мир, звучал только в его голове. Этот неизвестной природы звон все сильнее и сильнее сдавливал его виски, уши. Давление было невыносимым, и когда доктор Браун от резкого головокружения выронил из руки снег, звон внезапно оборвался.