Хозяйка волшебной лозы

Небольшой деревянный стол, возле него три стула. Буфет с посудой у окна. И печь с лежанкой у противоположной стены.

За кухней расположилась спаленка. Она была немного больше. Здесь помещалась кровать, трюмо с маленьким зеркалом, а за занавеской скрывалась гардеробная. На комоде стоял небольшой портрет в рамочке. Я подошла ближе и всмотрелась в молодые улыбающиеся лица. Синьора Портэлла узнала сразу. А рядом с ним – наверное, его любимая Гризельда.

Значит, это и есть тот самый домик, о котором рассказывал дядюшка Одэлис.

Водопровода здесь не было. Воду придётся носить из старого колодца. Но меня это совершенно не беспокоило.

Дядюшка позаботился о том, чтобы у меня была крыша над головой. С остальным мне придётся справляться самой.

Я села на краешек кровати и наконец решилась развернуть свиток, вручённый мне экономкой.

Это было прощальное письмо от синьора Портэлла.

«Милая Кати, прошу тебя, не плачь…»

После этих слов слёзы с новой силой хлынули из глаз. Мне пришлось отложить письмо на несколько минут, чтобы прийти в себя.

«Знаю, что тебе придётся нелегко, но ты должна быть сильной. Скорее всего, Прима не даст тебе спокойно заниматься виноградником. Поэтому я оставил тебе наш с Гризельдой домик. Он слишком мал и неказист, чтобы моей сестре было дело до него. Пообещай мне, что ты проживёшь здесь год. Это моя последняя просьба. Уважь старика, Кати. Вот увидишь, всё наладится, моя дорогая девочка.

Будь сильной и терпеливой. Шато нуждается в тебе. А ты нуждаешься в нём. Помни о моей просьбе и исполни её.

Любящий тебя, твой дядюшка Одэлис Портэлл».

Я отложила письмо и оперлась спиной на скрипучие перила крыльца. Слёз больше не было. Наверное, потому, что и силы иссякли.

Письмо дало мне больше вопросов, чем ответов. Хотя и показало, что синьор Портэлл действительно предполагал захват шато его сестрой.

Правда, на этот вопрос ответ у меня был – потому что мне некуда идти.

Так я и сидела на крыльце, слушая пение птиц, жужжание пчёл, вдыхая ароматы цветущего кустарника. Мирный день дышал жизнью. И моя боль медленно растворялась в нём, оставляя после себя лишь тоску по близкому человеку.