Хозяйка королевской таверны

Нашему младенцу…

Во мне, словно две волны, мчащиеся навстречу друг другу, взметнулись ввысь две эмоции!

Два желания, одинаковые по силе!

С размаху залепить пощечину этому подонку!

И броситься ему на шею, целовать, кусать, бить кулаками, орать на всю улицу: «Сволочь! Какая же ты сволочь! Ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу! И люблю, гад ты такой, понимаешь? Люблю так, как сама от себя не ожидала! Только сейчас поняла, осознала, прочувствовала всем сердцем!»

Но я молчала, задыхаясь от ненависти и счастья…

И от боли…

Потому что я вдруг почувствовала, как ребенок в моем животе резко шевельнулся, ударил ножками, словно отпрыгнув от слишком чувствительного для него удара двух эмоциональных волн, столкнувшихся в моей душе…

Я невольно застонала…

– Что с тобой? – кинулся ко мне Джон.

– Не успели, – прошептала я, глядя на два трупа с выпученными глазами и неестественно вывернутыми шеями. Стрелок, способный согнуть в дугу шестифутовый боевой лук, просто свернул им шеи голыми руками, как плечистая и крепкая Оллана скручивает их петухам на нашей кухне.

"– Прости, – тихо проговорил Джон, обнимая меня. – Прости за все! Ты не представляешь, как я соскучился… Робин с ребятами и я еще в декабре приехали в Лондон, чтобы вступить в войско короля – перед крестовым походом Ричард негласно объявил амнистию всем преступникам, которые согласятся вступить в его армию. Сейчас вся она во Франкии, где пробудет до весны, и Робин перед отъездом из Лондона сказал, что будет ждать меня – если, конечно, не найдется веская причина для моего отсутствия…

– Нашлась? – поинтересовалась я.

– Да… Я уже два месяца следил за тобой, но все никак не мог решиться подойти… Боялся, что ты меня прогонишь – и будешь права… Знаешь, я готов благодарить этих уродов за то, что они дали мне повод приблизиться к тебе.

– Не думаю, что они тебя услышат, – усмехнулась я. – Забери, пожалуйста, у них деньги и твой нож, а то мне что-то не очень хорошо – боюсь нагнуться и потерять сознание.

Я оперлась о подставленное плечо моего спасителя, и так мы дошли до «Серебряной поварешки».

– А ты поправилась, – улыбнулся Джон, когда я, перешагнув порог таверны, сняла с себя шерстяной плащ. – Неудивительно, я до сих пор помню вкус твоего пирога, которым ты меня угостила на рынке.

– Дурак, – фыркнула я.