Ход Роджера Мургатройда

Но… это ведь, без сомнения, означало бы уход из Церкви, невыносимо тяжкий крест, который мне пришлось бы нести до конца моих дней. Ну и финансово я не мог себе этого позволить.

Как бы то ни было, в результате я согласился выступить с моими воспоминаниями."

"Разумеется, даже вопроса не вставало о том, как я уже говорил, чтобы насочинять историй о моей так называемой храбрости, но я понял, что могу сделать детальный обзор положения на передовой. И потому я прочитал все книги на эту тему, какие мне удалось достать, исторические справочники, мемуары, ну, все подряд.

Я читал и делал обширные выписки. И ведь я даже не мог брать книги в библиотеке, так как подозревал, что вскоре пронырливая миссис де Казалис сообразит, чем я занялся. А потому мне приходилось покупать их, а это (ведь мы с Синтией бедны, как пара церковных мышей) опустошало наш кошелек, и без того почти пустой.

Но даже если то, что я собирался сказать, не было, не могло быть моей правдой, мне хотелось, чтобы в каком-то смысле я говорил бы правду. Вы понимаете? Для меня это было крайне важно.

– Так что произошло?

Священник словно вновь чуть было не утратил самообладание, но быстро взял себя в руки.

– Полное фиаско.

– Неужели? Но почему? Ведь, как вы сказали, подготовились вы хорошо.

– Ну, просто я не приспособлен лгать. Пока я обрисовывал перед слушателями общую обстановку во Фландрии, то был более или менее убедителен. Но когда я заговорил от первого лица – как Я посещал окопы, как Я утешал раненых, еще державшихся на ногах, как Я совершал богослужение в полуразрушенной деревенской часовне под отдаленное грохотание Большой Берты, от которого содрогались стропила, – что же, инспектор, я совсем утратил власть над собой.

Я спотыкался на каждом слове, путался в деталях, перемешал все даты, сбивался со строчек в моих заметках, я откашливался, мямлил и снова откашливался. Я был абсолютно растерян. Абсолютно.

– Искренне сочувствую, ваше преподобие. Вы не заслуживали подобного за один несущественный обман.

– Ну, все это произошло давным-давно.

Но, знаете, я все еще просыпаюсь в поту при одном воспоминании. Нет, нет, нет, нет, зачем мне и дольше притворяться? Я просыпаюсь не в поту, а с криком. Слышите? Я, милый старый викарий, дорогой старый Клем Уоттис, который и мухи не обидит, Я ПРОСЫПАЮСЬ С КРИКОМ В ГЛУХОЙ НОЧИ! Синтия, бедняжка моя, что я вынуждал тебя терпеть!

Глаза его жены были устремлены на него с бесконечной любовью и состраданием.

– На чем я остановился? – наконец спросил он себя.