Хазарский меч

Все ее родичи и подруги осталась за тридевять земель, на Жиздре, а здесь ей приходилось встречаться со свекровью, которая пыталась ее сглазить, и с самоуверенной невесткой, которая смотрела на нее как на виновницу беды, приключившуюся с матерью. Тархановские женки и понимали, что Дивея сама во всем и виновата – знали ее хорошо, – но слишком привыкли к верховенству Дивеи и Озоры, чтобы противоречить им словом или делом. Для бедной Уневы свекровь и невестка были те самые «лютые медведицы» из свадебных песен: хоть и не кусали, но смотрели нехорошо, а утешить ее было некому.

Ей только и оставалось, что сидеть с собственной челядью. Иногда встречая ее перед избами – дворы их были напротив, – Мирава примечала ее заплаканные глаза. Были признаки, говорившие о том, что Унева уже бремената[66]. Уж слишком она молода, чтобы в одиночку нести все эти бремена и горести!

Не снеся жалости, Мирава вскоре после ухода дружины заявилась вечером в Ярдарову избу со своей пряжей. Молодая воеводша приняла ее настороженно, но вежливо.

Мирава потихоньку стала расспрашивать ее о жизни в отчем доме, о родичах, и Унева, оттаяв, рассказала много занятного о Кудояре, о его видимых и невидимых обитателях, о дочери древнего князя, к которой приходил свататься Кощей, а она от него скрылась под землей и теперь слезы ее за ночь наполняют доверху вот такую выемку в камне…

Так и повелось: Мирава приходила прясть к Уневе каждый вечер, и довольно быстро за нею потянулись и другие женщины, те, кто прежде захаживал к ней – Риманта, Вербина, Годома, Чернява с Журавой, а иной раз являлась и Осгерда – сестра Хастена.

С Уневой Осгерда теперь была в свойстве, и Мирава подозревала, что та ходит сюда не ради хозяйки, а ради самой Миравы, тайком желая с нею помириться.

Унева, пожалуй, была рада, что женщины стали ходить к ней на посиделки: Вратимирова дочь с детства привыкла, что ее отец – первый среди мужей, ее мать – первая среди жен, и хотела сама быть такой же. К вечеру нарядно одетая, с красными «мохрами» на повое, с тремя парами серебряных подвесок на широком шелковом очелье, Унева была среди прочих женщин как заря среди звездочек.

По заказу Ярдара Ольрад и Уневе отлил таких же «птичек», но Мирава знала, что ее «птички» – первые и самые лучшие. И Унева вила свое гнездо, и она ждала мужа и, наверное, любила его как умела. Даже и любить ей было труднее: Ярдар был лет на десять ее старше, да и знала она его совсем недолго – несколько дней до свадьбы и месяц после.