Каторжник

Мы предлагаем вам идти с нами. Бросать вас здесь… не по-людски как-то.

Левицкий долго молчал, обхватив голову руками. Я видел борьбу в его глазах — страх, отчаяние, но и проблеск какой-то безумной надежды. Он был дворянин, привыкший к другой жизни, но каторга и его ломала, напрочь стирая сословные границы.

— Это… безумие, — наконец прошептал он.

— Возможно. Но это единственный выход, — твердо сказал я. — Решайте. Времени мало. Если идете — будьте готовы. Если нет… что ж, прощайте.

Он поднял на меня глаза. В них была решимость, смешанная со страхом.

— Я… я не знаю… Вы правы, здесь… здесь — смерть. Но и там…

— Там есть шанс, пополам на пополам. Здесь — точно, — отрезал я. — Мы уходим, как только представится случай. Дайте знать, если вы с нами."

"Я вышел, оставив его одного со своими мыслями. Не был уверен, согласится ли он. Слишком велик риск, слишком чужд ему этот мир насилия и отчаянной борьбы за жизнь. Но я должен был предложить.

На следующий день он сам подошел ко мне и шепнул:

— Прииски охраняет Восточно-Сибирский линейный батальон и сотня Верхнеудинского казачьего полка.

Если от солдат уйдете, казаки уже не страшны. Снег глубокий, кони по нему никак не пройдут. Да и вообще, вернее всего, нас никто не будет искать. Решат, и так в тайге замерзнете!

В один из вечеров, сидя у стены, я заметил, как смотрит на нас Осип Гринько — бывший писарь, а ныне лизоблюд надсмотрщика. Глаза у него юркие, суетливые, и вечно улыбается — противно, как хорек.

— За ним смотреть надо, — прошептал Захар.

— Трется с надзирателями и всегда сытый ходит, ажно рожа лосниться. Причиндал![1]

Так пришлось думать и о стукаче. Захар взял это на себя.

План вырисовывался. Жестокий, рискованный, почти безумный. Но это был шанс. Мы решили ждать удобного момента — новой вспышки недовольства. Под шумок захватить немного еды из амбара, оружие — хотя бы одно ружье у зазевавшегося часового, топоры, ножи, кайло — и рвануть всей артелью в тайгу. А там будь, что будет.

Погода стояла мерзкая — низкое небо, туман, промозглый ветер.

Настроение у всех было на нуле. На разводе пятую артель снова повели на экзекуцию — не выполнили урок накануне. Когда зазвучал набат, сзывающий всех на плац для «науки», в бараках началось глухое брожение.

— Не пойдем! — сказал я своим. — Все солдаты там. Начинаем! Оружие готово?

Софрон показал нож под тулупом. Тит сжал в руке обрезок цепи. Остальные схватили кайла и заступы.

— Ну что, господа арестанты! — сказал я, глядя в горящие глаза товарищей.