Кануны

Из пяти деревянных блюд в нос шибало горячими щами, за каждым блюдом оказалось по семь-восемь человек.

Акиндин Судейкин пересел сам, подмигнул кому-то, сделали небольшое перемещение, и Таня оказалась рядом с Носопырем. Не все сразу заметили это: уж очень вкусны были щи, а голод велик. Марья с Аксиньей не успевали доливать. Ложки стучали друг о дружку, люди прикрякивали. Последний раз бабы добавили в блюда и высыпали туда же крошеную говядину. После щей они подали горячий саламат: пареную овсяную крупу, щедро сдобренную топленым коровьим маслом.

— На-ко, батюшка, дохлебай. Больно скусно.

Отец Николай, не заметив подвоха, взял блюдо.

— Ах ты, Жучок, едрена-мать… — Он бросился к обидчику через стол, но тот увернулся от преследования. — Ах ты бес криворотой, да я тебя.

— Остепенись, батюшка, еще кисель есть, — подал голос Акиндин, все зашумели.

— Я ему, бесу, саламат вытряхну, ей-богу!

— Не связывайся лучше!

— Нет, а слабо!"

"— Ничего тебе, Николай Иванович, с Брусковым не сделать.

— Оборет, это уж как пить дать!

— А где Судейкин-то?

— Да, да, ну-ко, Акиндин, спой, чего навыдумывал-то севодни.

— Я к осине-то подъехал, гляжу — директива…

— Спой, Акиндин, послушаем.

Акиндин вылез из-за стола, ушел курить к порогу.

— Царю да киселю места хватит, — приговаривал Кеша, хлебая на пару с отцом Николаем.

Евграф подошел к Акиндину Судейкину. Не желая, чтобы Акиндин пел, он завел с ним разговор, и Судейкин степенно присел на приступок.

— Да, Евграф да Анфимович, по нонешнему времю строить накладно. Я вон хлев начал рубить, да и то… Сколько дерев-то вывезли?

— Триста. Кабы топорики-то повострей, оно бы…

— Порядошно.

— Акиндин Ларивонович, топорами-то меняться уговаривались, — не отступал Евграф.

— Чего?

— Топориками-то хотел махнуться, ну-к, покажи.

— Да у меня дома.

— А это чей? Разве не тот?

— Этот не тот, — Судейкин отодвинул топор подальше.

— Как же не тот, ежели с круглым клеймом, — Евграф вытащил топор Акиндина из-под лавки. — Вишь ты, вроде пилы… По гвоздю, что ли, тюкнул?

— Неужели? — притворялся Акиндин.

— На то Христос…

— Хм. Вот мать-перемать, а ведь и правда.