Кануны

И Рогова при мне не паскудь, хорошего мужика паскудить не дело!

Сопронов сузил водянистые, цвета снятого молока глаза, переломил себя и заговорил тише:

— Товарищ Нечаев, мы собираем группу бедноты. Ты знаешь, какие теперь льготы бедноте. Из фонда ККОВ выдаем хлеб, освобождаем от самообложения. Сельхозналог — скидка, либо тоже освобождаем. Тебя первым записываю в шибановскую группу.

Нечаев еще более удивился. Игнаха назвал его не Ванюхой, как раньше, и даже не Иваном Федоровичем, а товарищем Нечаевым. Это обидело его больше всего: с Игнахой они вместе играли в рюхи, вместе уходили на действительную.

Даже бурлачили в малолетстве и ходили на игрища — вместе. И вдруг теперь Игнаха сидит за столом, глядит ястребом, называет Нечаева по-новомодному, как в армии. Да еще наговаривает на соседа Ивана Рогова. А с Роговым Нечаевы тоже испокон веку не живали недружно.

— Дак как? — жестко спросил Сопронов.

— А никак! Ежели хошь, вот тебе моя правая! — Нечаев встал. — Дружки были, дружки и останемся! Только в бедноту я не пойду, я не зимогор.

— Не пойдешь, силом не потащим, — Сопронов не принял, не заметил протянутой ему руки. — Запишем и середняком. Только крепким середняком, учти! Пеняй потом на себя!

— Пошел ты к… — Нечаев выругался. — Записывай хоть в зажиточные!

— Время терпит.

Побелевший Нечаев хлопнул дверями."

"Сопронов спустился со списками в избу-читальню. Человек двадцать, вызванных по повесткам, сидело на лавках. Дым густо стоял в воздухе, выедал глаза старухам и некурящим мужикам.

Мужичок, рассмешивший давеча Палашку Миронову, разговаривал с Носопырем, Селька, брат Сопронова, сидел один на передней лавке. Африкан Дрынов, мужик из дальней деревни, рассуждал с Митькой Усовым, держа на коленях замасленную, пропотелую буденовку. Таня, шмыгая носом, ждала одна, а Кеша Фотиев разговаривал с ольховским знакомым по прозвищу Гривенник. Еще несколько незнакомых друг дружке старушек, мужичков и баб разместилось на задних скамьях.

Сопронов прошел на сцену и сел за накрытый розовым полотном стол, на котором стояли чернильница-непроливашка и пустой графин.

Образовалась тишина, он велел Степаниде закрыть двери на крюк и встал.

— Товарищи, прошу сейчас не курить! Кому невтерпеж, пусть выйдет на волю.

Такое запоздалое, правда, но строгое предупреждение восстановило в избе-читальне тишину, люди сидели не двигаясь и стараясь не кашлять.

— Товарищи, открываю собранье бедноты Ольховского ВИКа. Есть такое предложение, президиума не выбирать.