Изумрудные зубки

– Фуфлозабабло! – заорал попугай. – Баблозафуфло!

– В баню его, – процедила Инга. – В баню, и задать жару!

– Баняжару!!! – не унималась мерзкая птица.

* * *У двери стояла корзина с белыми розами.

«Флек, – вспомнила Таня. – Подлая собака Флек со своею мамашей. И чего они ко мне привязались?»

После всего, что произошло на даче, глаза у нее были на мокром месте, но не от жалости к себе, не от обиды, а от внезапно поселившейся внутри злости.

Эти розы и этот Флек были очень кстати для этой злости.

Привычно запустив руки в колючие стебли, она достала записку.

«Мадам я надеюсь увидеть вас в наилучшем виде сегодня часиков в восемь вечера в ресторане „Прага“, в Царском зале. Не подведите. Мама погладила мне носки и сунула в карман накрахмаленный белый платочек. Прежде чем порвать и выбросить эту записку имейте в виду что я холост молод красив и платежеспособен. Такие парни не каждый день попадаются».

Таня открыла дверь, прошла на балкон и швырнула цветы вниз вместе с корзиной.

Потом села за стол и красной учительской ручкой расставила запятые.

Потом огляделась.

С этими дурацкими розами она не заметила, что вещи в квартире раскиданы. Не придала значения, что дверь закрыта на один оборот. Не обратила внимания, что пол истоптан чужой грязной обувью!

С распотрошенным шкафом, разворошенной кроватью, разгромленными книжными полками комната имела жалкий, нежилой вид. Она имела такой же вид, как жилище Людмилы Сергеевны Павловской на Шатурской улице.

Таня встала и почему-то на цыпочках пошла на кухню.

Сначала она увидела сорванные с окна розовые занавески. Потом сахар и крупы, высыпанные из банок на пол. Потом разбитые цветочные горшки, горстки земли и фиалки, укоризненно уставившиеся на хозяйку. Потом открытый холодильник, из которого были выброшены все продукты. Продукты тоже валялись на полу, в луже, которая натекла из размороженного холодильника. В той же луже, устремив лакированные носки в потолок, торчали черные мужские ботинки. Шнурок на одном из них был развязан и черным червяком пристроился на сухом участке пола.

Таня наклонилась и заглянула под стол. Там, вытянувшись, лежал седой мужик в хорошем костюме, белой рубашке и галстуке. Он не дышал, не двигался, глаза его были закрыты, и можно было сделать один только вывод – он мертв. Таня подергала его за ботинок, но и ботинок был словно мертвый.

И тогда Афанасьева заорала.