Изумрудные зубки

Она выехала на сорок минут раньше, но ее тут до сих про не было!

– С ней что-то случилось, – дрогнувшим голосом сказала Татьяна.

– Что-то не так? – поинтересовалась Ирина Петровна, прикуривая очередную сигарету.

– Боюсь, с ней что-то случилось. Боюсь, боюсь, – Афанасьева скомкала на коленях юбку. – Раз она до сих пор не приехала, с ней что-то случилось! Говорила же я, что нельзя ехать одной!!

– Ма, знаешь, какое мороженое самое вкусное?

– Какое? – не оборачиваясь, спросила Ирина Петровна.

– Которое называется «На халяву».

– Я не очень в курсе, что происходит, – сказала Ирина Петровна Тане, выпуская тонкую струйку дыма. – Я могу чем-то помочь? Или я Вася, а Вася всего лишь шофер?

– Сидите. Сидите и ждите меня здесь. И ты, Татьяна, жди. Я поговорю с Овечкиным и мы что-нибудь с ним придумаем. – Афанасьева стала вылезать из машины.

– Эй, тетя! Мороженым я объелся, теперь шоколада хочу!!

Таня быстро пошла по дорожке, к скамейке.

"Было уже довольно темно, но первые фонари еще не зажглись. Сумерки сгустились так, что очертания предметов потеряли четкость. Таня видела, что Овечкин заметил ее, но он смотрел равнодушно – откуда ему было знать, что она жена Афанасьева? Лично они никогда не встречались, а Глеб вряд ли держал на рабочем столе ее фотографию. Борис Борисович скользнул по Тане невидящим взглядом и опять стал всматриваться вдаль, туда, где останавливались маршрутки.

Таня побежала.

– Борис Бори.

Договорить она не успела.

Сзади послышался дробный топот. Потом что-то мелькнуло у нее перед глазами. Потом сильно сдавило горло. На лицо опустилась повязка, в нос ударили удушающие пары эфира. Сознание стало таять, как сахар на сковородке, становясь тягучим, расплывчатым и приторно сладким. Она не умрет – подсказали ей остатки этого расплывчатого, липкого сознания.

Она не умрет, потому что все, что с ней сейчас происходит, видит Овечкин, видит Ирина Петровна и юная пассия Глеба.

А еще она не умрет потому, что маленький Флек должен дождаться самого вкусного шоколада на свете под названием «На халяву»...

* * *Сычева опаздывала.

Она бежала босиком по московским улицам, проклиная свою привычку часто курить и пить ведрами кофе. Сердце давало сбои, а грудь терзала одышка.

Прохожие расступались, безропотно уступая дорогу. Нет в мире более понятливых пешеходов, чем москвичи.