Из хорошей семьи

И стремительно полетела жизнь, вся вдруг уместившаяся в одну секунду, и вспомнил он наконец ту аварию, в которой едва не погиб.

Он достал кастрюлю обратно, отковырял от дна кое-какие фрагменты бывшей картошки, залил водой, чтобы отмокало, и вернулся в комнату. Таня так и не переоделась, только завернулась в плед и сидела в кресле, поджав ноги.

– Я тогда завтра возьму направление, да? – спросила она глухо.

– Ты знаешь, я наконец понял, почему так и не смог стать убежденным коммунистом, – проговорил Федор.

Татьяна взглянула на него дикими глазами:

– Ты прямо сейчас хочешь это обсудить?

– Да, Танюша. Понимаешь, вся эта хреновня, диалектика, тудым-сюдым, наверное, очень правильная штука и объясняет буквально все, но занимает слишком уж активную позицию. Мир насилия мы разрушим, новый мир построим, коммунизм победит, пятилетку в три года, соединим северные реки с южными морями, в Арктике вырастим кукурузу, на Марсе – яблоки. Человек, короче говоря, проходит как хозяин необъятной Родины своей.

Не может наша идеология признать, что есть вещи, над которыми человек не властен, но они есть, и никакими лозунгами ты это не исправишь. В результате коммунист, столкнувшись с непреодолимым препятствием, начинает суетиться, страдать, искать виноватого и обходные пути или просто и незатейливо биться головой об стенку. Как же так, он же царь природы и вдруг не может рулить даже собственной жизнью."

"– Федя, ты чего добиваешься? Чтобы меня вырвало от твоей демагогии?

– Дослушай, пожалуйста.

Я быстро. Просто хочу сказать, что бог вряд ли сидит на облаке у нас над головой, но зато у верующих есть такое мощное оружие, как смирение. Они понимают, что жизнь течет своим чередом и кое-что в ней приходится просто принять. И вот мне кажется, Таня, что у нас с тобой сейчас именно такой случай.

– Не надо меня утешать! Приму, смирюсь, все сделаю. Ты даже не заметишь.

– Я другое имел в виду. Мы приняли, что у нас двадцать лет не было детей, теперь надо принять, что будет.

А если родится даун, тоже придется это принять.

– И как мы тогда будем?

Федор пожал плечами:

– Как-нибудь, день за днем.

Он опустился на пол возле кресла, в котором сидела жена. Хотел признаться, что вспомнил, как принял на себя удар не потому, что был герой и хотел всех спасти, а просто иначе было нельзя. И что бы они сейчас ни решили, это все равно не навечно, потому что жизнь идет своим чередом и заканчивается смертью для всех, кто был рожден.