История нового имени

Ну да, они веками были кем? Адвокатами, врачами, профессорами. Потому-то они так разговаривают, так одеваются, так себя ведут. Они такими родились. Но у них в голове нет ни одной своей мысли, они и думать-то не умеют, только повторяют то, что вычитали в своих книжках. Вроде бы все знают, а на самом деле не знают ничего. – Она поцеловала мужа в шею и кончиками пальцев поправила ему прическу. – Если бы ты пошел с нами, Стеф, то-то удивился бы: попугаи, чистые попугаи. Болтают не пойми что, и сами не понимают, что наболтали.

Какой-то голлизм, какой-то левый поворот… В следующий раз, Лену, лучше возьми вместо меня Паскуале, он их быстро поставит на место. Обезьяны, разве что научились пользоваться туалетом, а уж строят из себя! Послушать их, все-то они знают: что надо делать с Китаем, а что с Албанией, что с Францией, а что с Катангой. Ты бы, Лену, их поостереглась, не то не заметишь, как сама превратишься в попугаиху. – Лила рассмеялась и обернулась к мужу: – Слышал бы ты, как она там выпендривалась. Давай, покажи Стефано, как ты с ними разговаривала! Ты да сынок Сарраторе – два сапога пара. Мировая бригада солидарности, технический прогресс, голод, война, бла-бла-бла… Ты что, ради этого ходишь в школу? Чтобы с умным видом говорить: «Любое решение острых социальных проблем служит делу мира»? Ну-ну. Сынок Сарраторе свою проблему точно решил, правда? Ты это знаешь и все равно его слушаешь? Значит, ты тоже согласна стать их марионеткой и позволить этим людишкам дергать тебя за ниточки, лишь бы вырваться из своего квартала? Мы тут будем барахтаться в своем дерьме и биться башкой о стены, а ты побежишь к ним и будешь вместе с ними лопотать про голод, про рабочий класс и про мир во всем мире?»"

"Ее как будто прорвало.

Она не давала мне и рта раскрыть, и, пока мы катили по корсо Витторио-Эмануэле, я чувствовала, как в меня проникает яд ее слов, и то, что казалось мне лучшим вечером в моей жизни, оборачивается глупостью и ошибкой, выставляющей меня в самом нелепом виде. Я не хотела ей верить. Я понимала, что она обозлена, и знала, что в таком состоянии она способна на все. Она умела в самом добром и хорошем человеке разжечь огонь разрушения. Наверное, правы Джильола с Пинуччей: она своей дьявольской силой сама подожгла свой портрет. В тот миг я ее ненавидела, что не укрылось даже от Стефано, потому что, притормозив возле наших ворот и выпуская меня из машины, он сказал: «Спокойной ночи, Лену! Лина просто шутит. Пока». – «Пока», – пробормотала я и пошла к дому.