Не мешайте палачу

За эту цепь ей дали столько героина, что можно было дня два-три не дергаться.

Миша вошел к ней в комнату и брезгливо поморщился. Анжелика весила килограммов сто двадцать, при этом внешний вид ее опрятностью не отличался. Он сразу понял, что она «в кайфе», но в легком и уже на исходе. Это хорошо, подумал Михаил, если успеть влезть в систему наркотического мировосприятия, пока она не прочухалась, то можно все сделать уже сегодня.

– Салют, – сказала губернаторская дочка противным визгливым голосом. – Ты кто?

Ларкин обернулся, убедился, что дверь за ним плотно закрыта, и на цыпочках подошел к широкой постели, на которой возлежала пышнотелая особа.

– Я твой принц, красавица, – тихонько сказал он. – Ты же столько лет спала, ожидая меня. Вот я и пришел. Сейчас я буду тебя будить, ты проснешься и начнешь жить такой жизнью, какая бывает только в сказках. А до этого ты много лет спала и тебя мучили кошмары, поэтому тебе было так плохо и тяжело. Понимаешь?

– А то, – откликнулась Анжелика. – А ты как, сначала трахать меня будешь, потом будить или наоборот?

– Одновременно, – обаятельно улыбнулся Ларкин.

 – Сейчас ты разденешься, и я начну тебя будить. Тебе понравится, вот увидишь.

– Ладно, – покладисто согласилась она. – А правда, ты кто? Я тебя знаю?

– Конечно.

Миша сел на краешек кровати и взял ее за руку. Пальцы Анжелики были пухлыми и почему-то липкими. Другой рукой он провел несколько раз перед ее глазами, потом подсунул ладонь под ее затылок."

"– Конечно, ты меня знаешь, – заговорил он, стараясь имитировать ритм ее речи и дыхания.

 – Я – музыкант, меня зовут Аркадий. Аркадий Гринберг. Несколько лет назад я был здесь на гастролях со своим оркестром, у нас с тобой был роман. Ты очень сильно меня любила. И я тебя тоже. Я даже приезжал потом несколько раз специально, чтобы встретиться с тобой. Потом ты меня прогнала. Именно так: не я тебя бросил, а ты меня прогнала…

Через два часа он вышел из комнаты Анжелики, осторожно прикрыл за собой дверь и спустился на первый этаж, где сидела мать молодой женщины.

– Это ужасно, правда? – с тоской сказала она, поднимая глаза на Ларкина. – Вы, наверное, не ожидали, что все так плохо. Думаю, у вас ничего не получилось.

– Вы правы, – грустно кивнул он. – Она даже с трудом меня вспомнила. Боже мой, Боже мой, что она с собой сделала!

Он трагическим жестом схватился за голову.

– Но вы знаете, все-таки, мне кажется, надежда есть, – заговорил он, решив, что трагизма и безысходности, пожалуй, достаточно.