Источник счастья

Снег усилился, поднялась метель, под снегом исчезли венки, живые и восковые цветы. Жарская взяла под руку старую няню, повела к воротам. За ними потянулись остальные. Продрогшего, ослабевшего от слёз Андрюшу Таня передала Потапову. Михаил Владимирович неподвижно стоял у могилы.

— Папа, пойдём.

Он молча покачал головой. Перчаток на нём не было. Она принялась тереть его ледяные руки, дышать на них.

— Папочка, я очень замёрзла, я никуда без тебя не уйду.

— Я мало его любил. Я его не уберёг. Прости меня, — вдруг произнёс Михаил Владимирович.

— Ты с мамой говоришь? — спросила Таня.

Он не ответил. Обнял её и глухо, страшно заплакал, впервые за эти дни. Она надела на него свою муфту, повела его между сугробами, по узкой аллее к выходу. Один раз он остановился, оглянулся, взял горсть снега, протёр лицо, достал платок, высморкался и сказал уже другим, почти живым голосом:

— Таня, возьми муфту, холодно.

Домой, на поминки, народу пришло больше, чем в церковь и на кладбище.

Явился Брянцев, несколько Володиных приятелей, старый аптекарь Кадочников.

Федор Фёдорович слёг на следующий день после смерти Володи. До последней секунды он пытался Володю спасти. Когда все доступные средства были исчерпаны, он ввёл ему препарат, шесть кубиков. Но опоздал.

— Безумие. Я действовал словно под гипнозом. Володя несколько дней назад умолял меня сделать это, от всех в тайне. Я тянул. История с Осей зажигала во мне надежду, но страх был сильнее.

— Паразит силён, но не настолько, чтобы воскрешать мёртвых, — произнёс Михаил Владимирович и больше не сказал ни слова.

— Я не имел права, — повторял Агапкин, — но он так просил меня. Я хотел поговорить с Михаилом Владимировичем, но Володя взял с меня клятву молчания. Теперь мне кажется, будто именно вливание убило его.

— Не терзайтесь, Федор Фёдорович, — утешала его Таня, — возможно, на вашем месте я поступила бы так же.

Тане было жаль Агапкина. Температура у него к вечеру поднималась до сорока градусов. Его бил озноб. Она заходила к нему часто, поила чаем, отваром липы и малины. Михаил Владимирович однажды тоже зашёл, с фонендоскопом, стал слушать, заглянул в горло, но руки у него дрожали. Он пробормотал:

— Нет, не могу. Простите.