Индульгенция 4. Без права на сомнения

Слабый, дрожащий, но живой. Желтый, теплый отсвет факела. Сердце екнуло — не от радости, а от внезапного контраста. От осознания, что тут еще теплится жизнь.

Пост был жалок и героичен одновременно. Небольшая, полузасыпанная снегом и серой пылью поляна. Два бревенчатых сруба, больше похожих на сараи, с крошечными окошками, затянутыми бычьими пузырями. Высокий частокол из заостренных бревен, почерневших от времени и непогоды. Над воротами — ржавый фонарь, в котором трепетал тот самый жалкий огонек, пробивший мрак.

И над всем этим — зловещая тишина, нарушаемая лишь воем ветра и треском факелов в руках часовых.

Часовые… Они выглядели не солдатами, а призраками. Изможденные лица, впалые глаза с лихорадочным блеском. Толстые тулупы, обледеневшие по краям. Они стояли на вышках, вжавшись в дерево, их взгляды были прикованы не к нам, а куда-то вдаль, за частокол, в сторону нависающей серой пелены, что виднелась сквозь редкие деревья в конце поляны.

Пустошь. Она была уже здесь. Близко. Очень близко.

Ее дыхание — тот самый металлический привкус в воздухе, смешанный с запахом гнили и озона — здесь можно было не просто ощутить. Его можно было вкусить. Давление нарастало, физически давя на барабанные перепонки.

Нас встретил начальник поста — лейтенант с лицом, изборожденным морщинами и шрамами, больше похожий на корень вывороченного дерева. Его рапорт был краток, голос хриплый, словно перетертый песком Пустоши.

— Ваше Темнешество. Пост «Веха». Все спокойно. — он бросил короткий, оценивающий взгляд на меня.

В его глазах не было ни любопытства, ни страха. Была лишь глубокая, бездонная усталость и знание чего-то ужасного. — Глотка… — он кивнул головой в сторону серой пелены, — сегодня тише обычного. Туман густой. Час назад… свет. Голубой. Вспышка. Глубоко внутри.

Последний огонек цивилизации. Последний островок хрупкого порядка перед хаосом. Внутри частокола царила гнетущая атмосфера ожидания конца. Гарнизон — человек двадцать таких же изможденных теней — копошился у низких срубов.

Кто-то чистил оружие с механической тщательностью, кто-то тупо смотрел в костер, разведенный в железной бочке. Ни смеха, ни разговоров. Только треск огня, вой ветра и тишина, звенящая от напряжения. Они жили на краю пропасти, каждый день глядя в бездну. И бездна глядела в них. Это место высасывало душу.

Я подошел к западным воротам поста. К краю. Частокол здесь был выше, крепче. За ним лес резко обрывался. Вернее, не обрывался, а превращался.