Индульгенция 4. Без права на сомнения

— Я не прошу права на геройскую смерть, Ваше Величество, — заговорил я, и мой голос, к моему удивлению, не дрогнул. — Я прошу шанс на понимание. Солдат видит только хаос и смерть. Маг видит лишь искаженный поток. Но я… я чувствую их иначе. Как шум, как шепот. Пойти одному — не безрассудство, а необходимость. Толпа, даже маленький отряд — это шум, который заглушает истинный голос Пустоши. Мне нужно услышать его. Один на один. Чтобы понять, что это: болезнь земли, вторжение, или… или нечто иное, о чем мы не смеем и помыслить.

Отец поддержал, и его обычно четкая речь, сейчас была нервной и чуть порывистой:

— Ближайшая небольшая Пустошь находится в Карельских лесах. Она относительно стабильна, по нашим меркам. Не эпицентр, но периферия. Идеальный полигон для наблюдения. Видар не пойдет в самое пекло. Он будет на границе, он будет слушать, наблюдать, фиксировать. Не недели — дни. С максимальной осторожностью. Риск есть. Но риск бездействия, Ваше Величество, — он медленно обвел рукой карту, указывая на багровые пятна, подступавшие к самым границам Империи, — этот риск катастрофичен.

Император Борис откинулся в кресле. Казалось, гранитные черты его лица стали еще резче. Он смотрел не на нас, а сквозь нас, в какую-то страшную перспективу. Тиканье массивных часов на камине отсчитывало секунды тягостного молчания. Я видел, как дрогнул угол его рта, как пальцы снова сжали перстень до побеления костяшек. В его глазах виднелась борьба владыки Империи и отца, отчаянно цепляющегося за будущее дочери.

— Кристина… — прошептал он, почти неслышно, и это имя повисло в воздухе, как молитва и проклятие одновременно. — Она не переживет, если…

— Она сильнее, чем кажется, Ваше Величество, — тихо, но отчетливо сказал я, и в этот момент я чувствовал ее волю, как тонкую серебряную нить, связывающую нас сквозь стены дворца.

Еще один вздох, тяжелый, словно камень сдвинули с души. Император поднял руку и резко опустил ее ладонью на стол. Звонкий удар заставил вздрогнуть даже отца.

— Боги милуют или карают… — пробормотал он. Потом поднял на меня взгляд.