Индийский поход. Хорунжий

Муса Тахтаров, хоть и не нашей веры, тоже кивнул — он служил Войску, и обида Войска была и его обидой. Я почувствовал, как слова, которые я произносил, обретали собственную силу, подпитываемые их верой, их историей, их готовностью идти вперед.

— Недавние степняки, что напали на драгун… это такие же потомки тех, кто поднял руку на наших! Они считают, что мы не сможем дойти до их гнезд! Что степь остановит нас, как предала когда-то Бековича! Но они ошибаются!

Я обвел взглядом строй.

— Они не знают, кто такие Донцы! Они не знают, что казак не дрогнет перед трудностями! Что для нас нет непреодолимых препятствий, когда на то есть Божья воля и Царев приказ!

Это было странное ощущение — быть одновременно актером на сцене истории и режиссером, который эту пьесу ставит.

— Наш отряд… идет сейчас авангардом. Нас посылают вперед чтобы проложить путь! Разведать дорогу! Найти воду! Понять, что ждет главные силы Войска!

Я скосил глаза на Платова. Он все так же смотрел на меня в сильном удивлении.

"— Это дело не меньшей важности, чем сам штурм Хивы или Бухары! От того, насколько справно мы выполним свое задание, зависит судьба всего похода! Судьба тех тысяч русских людей, что ждут освобождения! Судьба славы Войска Донского!

Я чувствовал, как энергия перетекает от меня к ним и обратно. Холод отступил. В глазах казаков горел огонь. Они больше не выглядели просто ждущими приказов. Они выглядели готовыми.

— Степь примет нас жестко. Будет жажда, будет зной.

Я сделал глубокий вдох, обводя их всех взглядом.

— Так пойдем же, братья! С верой в сердце, с шашкой наголо, исполним наш священный долг! Освободим пленных! Отомстим за павших! Прославим Войско Донское!

Я закончил. Наступила короткая, звенящая тишина. Я видел, как Платов едва заметно кивнул мне.

Понравилась глава? А начало книги в целом? Почему бы не поставить лайк и не забыть добавить в библиотеку?

(1) Паланки и ретраншемент — временные земляные укрепления.

(2) Выросток — молодой казак 17–19 лет, еще не принявший присягу. На рубеже XVIII-XIX вв. выражение употреблялось, вероятно, для обозначения юноши, поскольку молодняк участвовал даже в войнах.