Индийский поход. Хорунжий

И в тоже время я чувствовал, что происходит нечто значительное, словно зацепился за незримую нить, и она несла меня, несла… Куда? Я слышу грохот пушек Тулона? Лязг гусениц танков Рыбалко? Грохот македонских мечей, бьющих в щиты, чтобы приветствовать Двурогого Искандера?

Мне будто открылось окно в будущее. Из него донесся рев слонов, плеск океана, удары бубна, визг зурны. Вспыхнуло пламя, из его языков ко мне шагнула гибкая фигурка, разбрасывая огненные искры шестью руками, закружилась обвитая змеями. Она прильнула ко мне, горячий язык ткнулся в ушную раковину.

— Я жду тебя! — прошелестел пленительный женский голос на незнакомом языке, но я понял каждое слово…

Я встряхнул головой, прогоняя морок.

— Аваз-инак готов сдаться? — переспросил я Козина, уловив главное: Хива наша!

(1) В данном случае речь идет не о калибре фальконета, а о его общем весе, равным примерно 50 кг. Для фальконетов применялись не холщовые, а бумажные картузы, напоминающие вог-боеприпасы в бумажной обертке.

(2) Побочин — полюбовник.

В XIX веке на Тереке нравы отличались редкой свободой, особенно, в станице Червленая. По меркам внутренней России девушки и женщины вели себя очень свободно, на грани распущенности, и, что греха таить, даже за гранью.

Глава 19

Хива, западные ворота Ата-Дарваза, 27 мая 1801 года.

Матвей Иванович стоял на мостике-бастионе над «отцовскими воротами» и пристально вглядывался вдаль, туда, где желтый солнечный диск, умерив свою дневную ярость, закатывался за горизонт. Оборачиваться не хотелось: за спиной пылал город, в котором продолжались уличные бои, к которым его казаки не имели никакого отношения.

Люди Черехова, Дюжи и еще трех полковников взяли Куня-Арк малой ценой, но спокойствия в Хиву победа не принесла. Год бурлил, резался квартал на квартал, выбивал с улиц туркменов…

Память принесла картинки недавно случившегося на воняющем кровью крепостном майдане, который местные считали чуть ли не Дворцовой площадью и называли куринишханы. Тьфу, без чарки и не выговоришь!

— Я твой верный раб, только прикажи, все исполню, — визжал Аваз-инак, подползая на животе к ханскому трону, на котором сидел походный атаман Орлов, невозмутимый, насупленный, держащий в руках вместо привычной булавы с позолоченным серебряным навершием простую казацкую нагайку.

— Зачем ты мне нужен? — презрительно бросил Василий Петрович. — Я пришел к тебе в дом, выбив ногой дверь. Ты вознамерился сопротивляться. И проиграл! Твоя жизнь, жизнь твоих сыновей в моих руках.