Император Пограничья 7

Мозолистые, с множеством мелких шрамов — руки воина. Вспомнилось, как во время состязания он разоружил и одолел её. Не магией — чистым фехтованием. Движения были настолько быстрыми, что она едва успевала следить за клинком.

В той дуэли боярин читал её движения, словно открытую книгу. В памяти всплыло, как в решающий момент он перебросил саблю в левую руку — движение настолько естественное, будто воевода всю жизнь фехтовал обеими руками. Как его правая рука перехватила её запястье — не грубо, но с железной неотвратимостью.

Странное чувство зародилось где-то в груди. Не страх, нет. Скорее… признание? Уважение? Что-то более глубокое и тревожное.

Ярослава встречала множество сильных мужчин. Магистры в Академии, опытные воины в отцовской дружине, аристократы-дуэлянты на светских приёмах. Но все они были старше, опытнее, занимали устоявшееся положение в обществе.

Прохор был другим. Ровесник, выходец из Пограничья, без невообразимых титулов и регалий. И при этом — прирождённый лидер, перед которым склоняли головы закалённые бойцы. Человек, превративший захудалую деревню в неприступный острог. Маг, чьи заклинания заставляли её, потомственную аристократку с безупречным образованием, чувствовать себя… недоучкой?

«Нет», — резко одёрнула себя княжна.

Воспоминание всплыло неожиданно — ей было девятнадцать, третий год службы в тверском отделении Стрельцов. Молодой лейтенант из местного гарнизона начал за ней ухаживать. Обходительный, из хорошей семьи, с перспективами продвижения по службе.

Ярослава тогда почти поддалась. После трёх лет одиночества, после потери всего, что было дорого, внимание порядочного человека казалось спасением. Она даже начала представлять другую жизнь — может быть, простую, но спокойную.

Но однажды за выпивкой лейтенант проговорился. Рассказал, как его отец служил при дворе в Ярославле и был среди тех, кто поддержал Шереметьева. Как получил за это богатые земли из конфискованного имущества бывших князей. Он не знал, кто она на самом деле, но его слова о том, что «старый князь сам виноват — надо было уметь договариваться с нужными людьми», прозвучали как удар под дых.