Игра в отрезанный палец

Магнитный замок, который снаружи можно было открыть только карточкой, крепко держал дверь.

Сахно открыл сам. Улли уще спала. Ее красивое плечико выглядывало из-под сползшего одеяла.

— Чего так рано? — хрипло спросил Сахно.

— Полшестого вечера, — проговорил Ник. — А мы не завтракали, не обедали…

И вообще, что дальше делать?

— Ужинать, — кивнул Ник. — Иди к себе, мы умоемся и зайдем. Действительно, надо пожрать…

На ужин в ресторан гостиницы Сахно притащил с собой черепаху.

У Ника, когда он переводил Сергею меню, глаза на лоб лезли от цен.

Курс соотношения франка и марки он подсмотрел еще утром, разговаривая с администратором. И теперь автоматически переводил все эти сотни франков в десятки марок, и аппетит от этого угасал.

Но Сахно гулял. Он и водки бутылку заказал, несмотря на то, что стоила она почти сто пятьдесят марок. Пришлось Нику снова выступать в качестве защитника интересов черепахи — для нее Сахно заказал у официанта блюдце молока и что-нибудь поесть. Озадаченный официант предложил принести вместо молока сливок.

Через минут десять черепаха уже лежала посреди стола и хлебала из тонкого фарфора сливки. Рядом стоял посеребренный сливочник на случай, если ее жажда окажется сильней предложенной порции. Нику, Сергею и Улли принесли по салату и коктейлю из креветок.

Уже немного выпив и принявшись за венский стэйк, Ник погрустнел. Он вдруг почувствовал, что именно сейчас, за этим изящно накрытым столом происходит прощальный ужин, после которого он остается один на один с неизвестностью, с ненужным и неинтересующим его больше будущим, один на один со всем миром, у которого нет к нему никаких дел.

Он поглядывал на Улли, спокойно и сосредоточенно жующую мясо, на черепаху Нину, застывшую перед вторым принесенным ей блюдцем, на котором красовались три кусочка тончайше нарезанной розовой лососины.

К этой странной идиллии он уже как бы не имел никакого отношения. И хотя уверенность в том, что жизнь и самого Сахно, и всех, кто рядом, окончится нелепо и быстро — уж очень прозрачно все это выглядело через призму его характера, — успокаивала и сама настраивала Ника на будущее одиночество, на необходимость оттолкнуться от этого опасного берега и дальше плыть самому, все равно на душе авансом возникала тоска.

Куда плыть и зачем? К чему все это?

Назад дороги нет — после происшедшего, после того, как они сорвали операцию, встретить его могли в Киеве только меткой неслышимой пулей. Органы не шутят и не прощают. Оставалось идти вперед, то есть в неизвестность.