Игра нипочём

И тут он, в форме сержанта северян: «Разрешите, мэм, помочь вам донести эту корзину с кукурузой. Такие руки нужно беречь…»

– Ну и?.. – сделал страдальческое лицо бородач.

Бьянка улыбнулась ему, лукаво и благосклонно:

– Ну и. Вечером, Песцов, вечером доскажу.

Тем временем негодяи не мешкали: затащили в автобус обмякшего, окровавленного водителя, симулянт в трусах сел за руль, а Харя с товарищами понесли вдоль прохода здоровенный раскрытый баул, куда было велено кидать деньги, драгоценности, телефоны и жратву.

Автобус ожил, задёргался, развернулся и поехал назад – в сторону железной дороги. Не в Пещёрку же беглецам, действительно, было ехать?

Напряжённо сидевшая Оксана непроизвольно дёрнулась, когда бандиты внезапно остановились и восторженно заорали:

– Ну, сука, падла, бля, ведь это же… Это же… Это же сам его такое-то и такое-то величество главный кум майор Колякин!!!

Они увидели пассажира, предположившего, что Тихона постигла безвременная кончина.

– Вот и свиделись, мент поганый… – Харя вдруг перешёл на одышливый шёпот, прозвучавший невероятно зловеще: – Помнишь, как прессовал меня, трюмил,[130] в душу плевал? Ну так будет тебе нынче оборотка… Эй, ребята, что будем делать с гражданином начальником? Начнем с начала или с конца?

– Не надо, Христом Богом прошу, не надо… – залепетал обречённый «гражданин начальник».

"– А мы тебя присыпать и не станем, в дерьме потихоньку растворим,[131] – с ухмылкой оборвал его Харя. – А прямо сейчас… на четыре кости поставим, накормим узлами…[132]

– Очко порвём на немецкий крест, – обрадовался Ржавый.

И, для начала приласкав Колякина прикладом, потащил его в направлении автобусной кормы.

– Так и так, а это кто тут у нас? – Харя, устремившийся было вслед за подельником, остановился перед Оксаной.

Возможно, ему не понравился её взгляд. Возможно, напротив, понравился… Этого мы с вами, читатель, никогда не узнаем.

Ибо тут случилось неожиданное: путешественник не от мира сего тонко улыбнулся, невероятно быстро и ловко извлёк откуда-то наган – и с решительностью Индианы Джонса дважды надавил на спуск.

Оксане бросилось в глаза, что наган у него был ухоженный, офицерский, с какой-то бумаженцией, обернутой вокруг ствола.