Игра нипочём

Наливайко вышел в прихожую, посмотрел и понял, что коньяк был несомненно армянским, на севанской воде, а Севан совершенно точно остался после Потопа. На лестничной площадке стоял старший прапорщик Козодоев.

И улыбался ему, точно близкому другу, держа в руках его номера.

– Здравствуйте, Василий Петрович, – проговорил он доброжелательно и отнюдь не теряя достоинства. – Я тут подумал, зачем вам время терять… Вот они в полном порядке, подновлённые и в лаке защитном… Машинка ваша где припаркована?

– Машинка? – вышел из некоторого ступора Наливайко.

– Вот и чудно, – кивнул Козодоев. – Сейчас привинчу, и езжайте себе с Богом. Счастливо."

"Откозырял и потянулся было прикрыть квартирную дверь, но натолкнулся на взгляд Шерхана, отдёрнул руку, повернулся и пошёл по лестнице вниз.

– Ну и поц, – сделал вывод Фраерман. – Даже мне за державу обидно. Вор ворует, сыщик ловит, но такой мент знаете где должен носить нож? В спине…

Они вернулись за стол, и Тамара Павловна поставила на стол чугунок.

– Знаешь, не смешно, – взялся за курочку Наливайко. – Действительно обидно за державу. Ты-то сам с гаишниками как? Ладишь?

– А что ж с ними не ладить, – налил ещё по рюмочке Фраерман. – Тормознули, на «непроверяечку»[109] посмотрели, честь отдали – и всеобщий привет. Не февральские, понимают: уплочено… А курочка нынче, Тамара Павловна, дивно хороша. Это у вас что, французский рецепт?

В это время Шерхан опять взметнулся с пола и ринулся в прихожую уже не с ворчанием, а с откровенным рёвом.

– Что-то мы сегодня чертовски популярны… – слушая звонок, заметил Фраерман.

Тамара Павловна молча поднялась и пошла выяснять, кто же не даёт заслуженным людям спокойно перекусить. Василий Петрович секунду помедлил – и пошёл вслед за женой, уже предвидя, что сейчас она опять его позовёт. Под кровожадный рык Шерхана дверь отворилась…

Да, Севан совершенно точно остался после Потопа. А кроме того, на северном склоне горы Арарат покоятся останки Ковчега. На площадке опять стоял Козодоев.

– Там, там, там, – махнул он рукой, глубоко вздохнул и посмотрел на Наливайко. – Там у вас… В машине…

«Труп, – мысленно продолжил Наливайко. Фантазия, подстёгнутая севанской водой, тут же понеслась вскачь: – Академика Ветрова. У меня в машине. С особой жестокостью… – И Василий Петрович неслышно хихикнул. – Честно, да я бы особо и отпираться не стал…»

Варенцова. Ретроспектива 4

«Ну, последний штрих.