Я – первый

В «Законе о милиции» есть такой пункт – стараться, чтобы вред от применения оружия был минимальным. В данном случае оружием служила моя нога, обутая в добротный осенний новенький полусапожек с не стертой еще крепкой рубчатой подошвой. И, кроме того, я еще и боялся.

Каждый сотрудник милиции боится, когда даже отвешивает пару оплеух какому-нибудь зарвавшемуся хулигану. И даже когда на вполне справедливых основаниях. На защиту какого-нибудь забулдыги-пьяницы, который каждый день избивает свою жену и пинками выгоняет из дома детей, тут же встанет грудью прокуратура и тут же накажет участкового, который в сердцах пару раз съездит ему по морде, потому что забитая жена этого алкоголика никогда не напишет заявления на своего мужа.

Я знал одного капитана, которого уволили именно за это. Его уволили, потому что какая-то сволочь увидела, как капитан прижал алкаша в углу и пару раз врезал ему под дых, ласково наговаривая в заросшее волосами ухо:

«Не трожь свою бабу, сука, не трогай детей, они у меня третью ночь в опорном пункте ночуют!»

Алкашу кто-то быстро посоветовал, что делать, свидетели нашлись, и с капитана сняли погоны и выгнали в народное хозяйство.

Странная вещь – закон. За одинаковые действия в одном случае человека уволили по статье, а в другом – его поведение просто расценили как пьяную драку соседей и не стали даже принимать заявление, посоветовав разобраться самим и не отнимать время у милиции, у нее и без вас дел хватает.

…Поэтому я ударил чеченца в грудь. Моя левая нога согнулась под углом в девяносто градусов, колено подтянулось к животу, и я, хорошенько оттолкнувшись правой, впечатал подошву прямо в кармашек рубашки.

Парень опрокинулся назад вместе со стулом. Удар был жесток, мои восемьдесят пять килограммов (нет, восемьдесят семь, нельзя сбрасывать со счетов съеденное мясо, салат и выпитую водку) снесли его на пол, и ноги в начищенных туфлях мелькнули перед моими глазами.

На седого мы с Артуром оглянулись одновременно.