Я - палач

— Благодарю, — сказал он. — Ну и бойня.

— У Отца Гронда остались ещё боевые пятёрки? — спросил я.

— Сомневаюсь, — Руссо помотал головой, выдыхая вонючий дым. — Думаю, после такого разгрома ему конец. Никто не будет его бояться. Убьют свои же.

— Меня это не устраивает, — я рукавом смахнул с целого барного стула битое стекло и сел. — Я должен с ним поговорить напоследок.

— Займусь этим, — сказал Руссо. — Но на это уйдёт время. Сейчас он заляжет на дно и попытается воспользоваться прежними связями или компроматом.

— Ведь ты же Ищейка, — рассмеялся падре Маретти. — Я потерял много людей, но после такого никто не посмеет ко мне сунуться.

— Если решишь занять место Гронда, — предупреждающе произнёс Руссо.

— Никогда, мой друг, никогда. Теперь-то я могу подумать о честной жизни для моих детей. И об одной сделке, — Маретти посмотрел на меня. — Наш разговор прервали.

Мы подождали, когда оттащат тело, лежащее рядом.

— Насчёт добычи игниума, — сказал старый бандит. — Это выгодно нам обоим, уверяю тебя, мессир Громов.

— Кого, значит, хочу, — я с сожалением посмотрел на недоеденные лепёшки с сыром, которые так и недоел. Вряд ли кто-то приготовит новую на уничтоженной кухне, полной трупов.

— Я занимаюсь открытием шахты и реализацией товара, — продолжил Маретти. — Добыча на тебе. И кто знает, может быть, мы однажды даже сможем открыть перерабатывающий заводик и продавать готовое топливо? Будет ещё выгоднее! Но сначала, давайте обсудим условия.

— Слушаю.

— Я получаю семьдесят процентов как тот, кто понесёт основные расходы, а ты, как хозяин земель и лежащих там камушков, получаете тридцать.

— И мне ещё из этой доли платить Наблюдателю Малого Дома? — я нахмурил брови. — И самому добывать?

— Можем договориться шестьдесят на сорок, — он посмотрел на меня внимательнее. — Нет? Пятьдесят на пятьдесят? Нет, серьёзно?

Я не ответил.

— Это уже немного невыгодно, — Маретти протёр лоб и смахнул со стойки битое стекло.

— Окупишь. Ты тратишься только в начале. А потом просто продаёшь.

Он сжал губы.

— Семьдесят тебе, тридцать мне! Нет?! — вскричал он полным отчаяния голосом. — И это тебе не нравится?!

— Нет."

"— Ох, святая Леонора, — Маретти закрыл глаза. — Восемьдесят тебе, двадцать мне. Моё последнее слово.