Я, Лунин…

 — Илья постучал пальцем по снимку. — Вы видите, что ремешок порван?

— И что? Его могла порвать Мещерская, когда пыталась защититься.

— Неужели? — Саркастически усмехнувшись, Лунин перевернул несколько страниц и показал другую фотографию. — Это с таким-то маникюром? Как она могла порвать ремешок и не повредить ногти? Хотя ладно, все может быть. Но в таком случае она непременно поцарапала бы Лунину запястье, и на ногтях остались бы следы кожи. А что нам говорят эксперты? — Он вновь стремительно перелистнул несколько страниц.

— Но у Лунина на запястье есть свежая царапина, между прочим, довольно глубокая, — возразила Шестакова.

— Это хорошо, — кивнул Илья, — хорошо, что глубокая. Чем глубже царапина, тем больше из нее выделений. Так ведь? Но на руках Мещерской их нет. Вывод из этого достаточно очевиден: убитая Лунина не царапала. И еще, Ирина Владимировна, ответьте мне на один вопрос. Место преступления хорошо осмотрели? Ничего там, случайно, заваляться не могло, между камушками?

— Вы что-то нашли? Хватит уже говорить загадками.

— Нет, — развел руками Лунин, — я ничего не нашел. И вы не нашли. Логично предположить, что этого на месте преступления и не было.

— Не было чего? — устало выдохнула Шестакова.

— Ну как чего? Кусочка ремешка. — Лунин вновь вернулся к первоначальному снимку. — Вот здесь он порвался, замечательно. А где кончик? Ветром унесло? Если хотите, можем вернуться, поискать вместе.

— Послушайте, не надо думать, что вы один такой наблюдательный. Я тоже заметила, что части ремешка не хватает. Куда она делась, я не знаю, но это ведь кожа. В конце концов, ее могла проглотить пробегавшая мимо собака. Но это ведь ничего не меняет, даже наоборот.

— И какой же у вас тут оборот вырисовывается? — скептически уточнил Лунин.

— Элементарный. Этим как раз объясняется то, что на ногтях Мещерской нет следов биологических материалов. Ей не надо было срывать часы с руки Лунина.

— Так себе, — поморщился Илья, — конечно, сугубо теоретически, такое может иметь место, вот только я что-то не встречал людей, которые носят в карманах часы с рваными ремешками. Ну, разве что, когда несут их в ремонт.