Я куплю тебе новую жизнь

А изводить тебя буду позже.

В мыслях Аравина громким шорохом пронеслись другие ее слова: «Напоказ тебя, Аравин, любить буду с первых секунд своего совершеннолетия». Глаза непроизвольно опустились к соблазнительной ложбинке в v-образном вырезе платья. Искали ту самую отметину в форме сердечка, что теперь так часто мерещилась в беспокойных снах. Эту родинку определенно должно быть видно со столь выгодного ракурса, но в зале царил полумрак, а красно-синие блики, танцуя по Стасиной коже туда-сюда, только больше обманывали зрение, не давая уловить желаемое.

Размеренный стук сердца Аравина терял свою подконтрольную скорость. Набирал обороты, срываясь в груди резким стуком. И Егор не пытался его остановить. Опустошенный за время разлуки, сейчас позволял себе наполняться знакомым голодом.

«Нах*й всех!»

Сжав в руке Стасину ладонь, увлек в тусклую часть зала. Там, за широкими двустворчатыми дверями, скрывалась ненавистная ему с детства библиотека. Но сегодня, не задумываясь, опрометчиво легко пересек порог комнаты.

В большом темном помещении, как Аравин и запомнил, ощутимо холоднее, чем в других частях дома. Впервые эти воспоминания не причинили физический или эмоциональный дискомфорт.

Обхватив лицо Стаси руками, лихорадочно прижался губами. Скользнул по ее распахнутому рту языком. Лизнул. Захватил и потянул на себя сочную плоть.

Часто дыша и самозабвенно цепляясь губами, умудрялись отрывисто дразнить словами.

– Скучал?

– Бл*дски. Так, что... дышать теперь больно.

– Вскружила я тебе голову, Аравин?

– Снесла.

– Люблю тебя, Егор. Обожаю. Тащусь от тебя.

– Я тебя... больше жизни. Ты – моя финальная доза. Смертельная.

– Я – твоя панацея.

– Даже если и яд – я выпью. До самого дна, Мелкая. Выпью тебя.

– Пей.

Сиплое дыхание смешалось. Влажные губы соединились и зашлись в одержимом страстном такте. До красноты раздражали чувствительную плоть своей неторопливостью, своей бесконтрольной жадностью.

Сознание Сладковой увязло в каком-то дурманящем беспросветном коматозе.

«Еще минуту.

Понимала, что им пора остановиться и вернуться в зал. Но упорно не желала выплывать из этой сладкой и пряной эйфории. Словно пружина выскочила из жестких зажимов.

Вокруг них лежала темнота: густая и яркая, позволяющая слышать и чувствовать острее обычного. Стрекочущим шорохом отзывалось Стасино платье. Дыхание срывалось частым хрипом. Неустойчивый, будто из пластилина, под ногами пол.