Я куплю тебе новую жизнь

К пиковой точке их взаимного блаженного освобождения.

Расставались на рассвете. Вымокший за ночь город давил прохладной тишиной и угрюмостью. Впервые у Аравина не возникало умиротворения от этой поникшей сырости.

Отпускал свою Занозу. Отступая, давал ей дорогу.

– До свидания, Егор, – упавшим голосом попрощалась Стася.

– До встречи, принцесса.

Тяжело стучало сердце. Больше не неслось с упоением. Отчетливо замедляясь, тосковало.

Сколько бы себе ни позволил этой ночью, не насытился.

Не нагляделся. Не надышался. Не напился.

Глава 28

Если я твой – ты моя в квадрате.

В каждом сантиметре, в каждом гигабайте.

© Мот feat. Артем Пивоваров

6 августа, 2016 г.

Аравин сознательно охватывал лишь узкий сегмент происходящего торжества. Гармоничные переливы фортепиано, монотонное пение на его доминирующем фоне. Счастливую улыбку Стаси. Ее сияющие глаза, что без всякой на то причины поминутно к нему обращались. Неразрывную нить одержимости между ними.

Взглядом ловил всякое шевеление ее губ. Каждый вздох, каждое тонущее в шуме и протяжности пространства зала слово.

С толикой опережающего раскаяния осознавал, что уже завтра Сладкова проснется другой. Искушенной. Покоренной. Его.

– Кхе-кхе... Не хочу влезать, Аравин, – намеренно громко и совершенно неделикатно покашливая, привлек его внимание Димка Прохоров. – Но вы со Сладковой... как бы.

Первой реакцией Егора было инстинктивное желание огрызнуться. Оскалиться на Прохорова. Но, как только слова товарища осели в голове, понял, что сказанное имеет смысл.

Сцепив зубы, Аравин коротко кивнул, что порядком удивило Димку, но он не стал заострять на этом внимание. Продолжил диалог в своей легкомысленной развязанной манере.

– Ты прости мне мою откровенность, гладиатор, но я скоро позеленею от скуки. Та мадам в фиолетовом «нечто», которая назвалась твоей двоюродной теткой, чертовски хр*новый организатор.

– В этих кругах так принято, – равнодушно произнес Егор, снимая с разноса стакан с вишневым соком и делая большой глоток.

Он нарочито не подчеркивал свою отдаленность от прежней жизни, эта очевидность самовольно всплывала на поверхность и приправляла воздух затхлой горечью.