Соль этого лета

Мы тяжело дышим.

Внутри всë дрожит от того что она в моих руках… Нет, не так! От того, что она, наверное, последний раз в моих руках. Мне пиздец как больно, на разрыв просто!

Эмоции срывают башню, губы самовольно скользят по её солёному лицу.

— Нет! Нет… Хватит… — начинает плакать опять.

— Ты говорила «люблю», отвечай за свои слова! — рявкаю я ей в лицо.

Держу за скулы, не позволяя вырваться.

— В глаза мне смотри!

И мы зависаем, не моргая.

Почему мы ссоримся? В моей голове белый шум. Я ничего не могу вспомнить.

Я так люблю тебя! Зачем ты меня отталкиваешь?

Закрываю глаза, в порыве эмоций прижимаюсь с нежностью к её губам. Терплю от неё укусы. Отстраняюсь.

— Не любишь, — констатирую я с горечью. — А я бы тебе больно никогда не сделал. Даже, если бы злился. Потому что люблю…

Застыв, расфокусированно смотрит вперёд, сквозь меня.

— Ладно. Я понял.

Выдыхаю, сглатывая ком в горле.

Ухожу. И с каждым шагом от неë, мне всë херовее, херовее и херовее…

В груди горит, словно кислоты хлебнул.

И хочется сделать больно себе, чтобы это выплеснуть поскорее.

Но это же не поможет…

Брожу потерянно по базе. В комнату не хочу. Там пацаны…

Прохожу мимо батутов. Там девочки. Улыбаются. А я бы может и хотел им ответить, если я Алёне нахер не нужен. Но не могу. Я принадлежу ей. И всех этих девочек не существует.

— Чего, Маратик, грустный? — ухмыляется Катя, ритмично подпрыгивая ближе ко мне, — не любят тебя?

Скачет на краю батута.

— А тебя?..

Ухмылка на лице Кати превращается в оскал.

— А мне не принципиально, чтобы любили!

Теряет контроль над траекторией прыжка. Нога попадает в дырку на полотне, которое покрывает пружины. Проваливается между ними, цепляется…

Оо, фак!

Морщась, дергаюсь, словно словив её ощущения.

С воплем, выворачивая щиколотку, летит на бок. Сбивает девочку на соседнем полотне.

Хмуро смотрю, как Катя, постанывая, осторожно вытаскивает ногу. И вроде жалко, девчонка же, но… Отворачиваюсь, ухожу. Джентельмен во мне сегодня в коме.

Глава 40. Фальсификация

Люба с подозрением смотрит в мою сторону.

Моя истерика внезапно вырубилась и превратилась в тихую кому, звон в ушах и вкус крови Тарханова. Солёный.

«А я бы тебе больно не сделал…».

И глаза его бездонные и болючие, мои любимые глаза.

И мне тоже хочется из него вытрясти, кто его обидел и почему в них столько надрыва."

"Так же зло вытрясти из него ответы, как он пытался вытрясти их из меня. И врезать обидчику.

А его — обнимать, целовать, гладить.